На роль Деда Мороза в цирк пригласили известного артиста эстрады. Перед генеральным прогоном режиссеру пришла мысль: пусть Дед Мороз выезжает на манеж верхом на лошади. Артист испугался и начал протестовать. Но его успокоили, заверив, что лошадь дадут самую смирную.
Когда же он выехал и крикнул в зал: «Здравствуйте, ребята!» – мы, клоуны, выстроившиеся в ряд, рявкнули:
– Здравия желаем, Дед Мороз!
Перепуганная лошадь встала на дыбы, а Дед Мороз с воплем плюхнулся на опилки. Его унесли с манежа с оторванной бородой и сломанным посохом. К счастью, артист не пострадал. Однако категорически заявил, что ни за какие деньги больше на манеж не выйдет. Что делать? Завтра премьера, а Деда Мороза нет. Выручил всех жонглер на лошади Николай Ольховиков. Он прекрасно исполнил роль Деда Мороза. Выезжал, стоя на своем коне, и даже пел новогоднюю песню.
Бегут по кругу манежа лошади. Все красивые, ухоженные, одинаковой масти – одна к одной. А в центре манежа стоит старый человек с шамберьером в руке.
– Старейший артист цирка – Николай Акимович Никитин! – торжественно объявлял Буше его выход.
Публика всегда встречала артиста аплодисментами.
Николай Никитин – приемный сын знаменитого в свое время Акима Никитина – одного из создателей русского цирка.
Все к нему относились с уважением, почитанием, а многие перед ним робели. Почему робели – непонятно. Может быть, это осталось еще от тех времен, когда он сам владел цирком в Москве.
В молодости Николай Акимович выступал как соло-жонглер на лошади. (Впоследствии он этот номер передал Николаю Ольховикову.) Я номера не видел, не застал. Но один старый артист с восхищением рассказывал мне:
– Понимаешь, работал Никитин поразительно. И что любопытно – трюков-то у него сногсшибательных не было. Но какой артист! Выйдет на манеж, постоит секунду, посмотрит в зал, сделает легкий поклон публике – и аплодисменты. Так держался, такое у него обаяние, просто удивительно! Это от Бога…
Я же застал Никитина (занимался в то время в студии), когда он, как у нас говорят, «работал конюшню».
Среднего роста, сутуловатый, седые волосы гладко зачесаны назад, типичное русское лицо. Почти бесцветные, наверное, в молодости были голубые, глаза. На манеж выходил в ярко-синем пиджаке, бриджах и черных лаковых сапогах. Белый шелковый галстук закалывал булавкой с крупным бриллиантом.
Помню, спрашивали у него:
– Николай Акимович, брильянт-то настоящий?
А он посмотрит сурово и ответит басом:
– Поддельные носят только конюхи.
Перед концом его номера выводили лошадь, а инспектор громко объявлял:
– Лошадь, которая смеется!
И лошадь смеялась: выгибала шею, скалила зубы, а в оркестре в это время играли старый фокстрот «Смеющийся саксофон».
Перед выходом на манеж Николай Акимович обычно стоял за занавесом, сгорбившись, держа шамберьер в левой руке.
Как только его номер объявляли, он выпрямлялся, подтягивался, вскидывал вверх голову, молодея на глазах, и твердой походкой шел на манеж.
Иногда Никитин смотрел нашу с Мишей работу. Я часто видел его стоящим в проходе с бесстрастным лицом, с чуть-чуть выпяченной вперед нижней губой. И никогда не мог понять, нравится ему то, что мы делаем, или нет.
– Тебе, Егор, коверным нужно работать, – сказал он мне как-то во дворе цирка.
– Не Егор он, а Юрий, – поправили Никитина.
– Русский он! Егор! – сказал он, как отрезал, и пошел дальше.
Мне всегда казалось, что он живет в основном прошлым. Когда он, ссутулившись, шел с сумкой по двору, кто-нибудь спрашивал его:
– В магазин, Николай Акимович?
– Не в магазин, а в лавку, – мрачно отвечал он.
Он не говорил «послать телеграмму», а произносил «отбить депешу».
Вне представлений Никитин всегда ходил хмурый, насупленный. Я никогда его не видел улыбающимся. Походка старческая. Его постоянно сопровождала маленькая черная собачка, которая семенила за ним на своих тонких дрожащих ножках и трусливо жалась к хозяину. А иногда он носил ее под мышкой.
Встречаясь со старыми артистами, Никитин любил вспоминать прошлые времена. В разговоре только и слышалось: «красненькая», «пятиалтынный», «извозчики», «трактир», «дюжина шампанского»…
