Валя как сквозь сон слышала, что Лена «категорически против гостиницы» и что «Борис будет жить здесь, а она поживет у Симы… вы еще не знаете нашу Симочку… это чудесная девушка, радиотехник, красавица, каких мало…»
— И никаких «но». А сейчас только один вопрос: чем вас кормить?
— Да это какое-то самопожертвование! — засмеялся Борис.
— У нас есть тушеная морковка, творог и котлеты, все это надо съесть. Как же так! — волновалась Лена.
— Он съест, Леночка, ты не беспокойся, — сказала Валя, глядя на Бориса и словно говоря: «Вы же видите, он совсем ручной».
— Ну, как в Ленинграде? — спросила Лена.
— Как всегда в это время: пылища, скучища… Впрочем, я ведь очень мало бываю в городе. На три дня приеду, успею соскучиться и снова на волю… — Борис улыбнулся, и Валя подумала: «Вот за эту улыбку я его полюбила».
— Как бы я хотела хоть на минутку очутиться в Ленинграде, — сказала Лена.
— В самом деле? — спросил Борис, чуть заметным движением поправив свои рыжеватые волосы.
«Мне всегда нравилось вот это его движение», — подумала Валя и сказала:
— Да… Я бы тоже хотела хоть на минутку в Ленинград.
Она вдруг ясно увидела себя в Ленинграде. Она идут вместе с Борисом по Невскому, и все обращают на них внимание, — у Бориса такое тонкое, изящное лицо, а она, наверное, только что с Юга — так загорела…
— Кажется бы, в первый вечер забрала маму и пошла в Мариинку, — сказала Лена.
— На «Аиду»?
— А что? Новая постановка? Вы видели?
— Я? По правде сказать, у меня идиосинкразия к опере. В Мариинку я ходил только в то время, когда ухаживал за Валей. Ходил аккуратно, добросовестно, а в антрактах мы ели кремовый торт и Валя читала мне вслух либретто: «Сцена вторая. Дача Лариных. В то время как хозяйка варит варенье, Онегин гуляет с Татьяной». — И Борис знакомым движением протянул Вале левую руку.
— Ну, я пошла, — сказала Лена. — Нет, вы меня не уговаривайте. Выйду замуж и потребую от вас такого же самопожертвования…
— Мы ничем не рискуем, — весело заметил Борис, когда Лена ушла.
— Почему ты так думаешь?
— Лет двадцать назад на этот вопрос ответили бы вежливо: она не фотогенична.
— Ничего ты не понимаешь, Борис… Лена — очень хорошая девушка…
— Не спорю, не спорю. Знаешь две просьбы к господу богу? Первая: господи, сделай так, чтобы я была красивой! Вторая: господи, теперь сделай так, чтобы моя подруга была дурнушкой! Обе твои просьбы господь бог уважил. Третью выполнил я.
— Разве я о чем-нибудь просила тебя?
— Меня? Нет, конечно… Я же говорю — господа бога. Просто я подслушал и исполнил.
— Не понимаю!
— «Господи, сделай так, чтобы я очутилась в Ленинграде». Было?
— Бориска?!
Борис встал, шутливо поднял обе руки вверх и пробормотал, подражая шаманским заклинаниям:
— Иматра, Борнео, Кивач, Енисей, Гатчина… Через месяц гражданка Рожкова будет жить и работать в Ленинграде со своим обожаемым супругом. Валюшка, милая, это же правда… — Он вдруг переменился, исчезла улыбка, голос стал строже, глаза потемнели. — Забираю тебя отсюда…
Он заметил впечатление, которое произвели эти слова, и кивнул головой.
Энергия, свойственная его лицу, была выражена теперь особенно отчетливо. Линии рта стали жесткими. Он словно заново переживал это время, когда боролся за их совместную жизнь. Он так и сказал — «боролся».
Борис называл учреждения, с которыми ему пришлось иметь дело, куда он приходил и звонил по телефону, иногда по нескольку раз в день, писал заявления, просил, уговаривал, требовал. Когда они поженились, он еще не понимал так, как он это понимает сейчас, что жить надо вместе.
— Да? Так? — спрашивал он Валю. — Ты это тоже поняла? Ну, конечно же, ты ничего не могла сделать. Я сделал все сам…
По его тону Валя поняла, что он гордится собой и ждет того же от Вали.
— Тем более что, как я понимаю, у тебя здесь не очень-то получается…
— Крупенин… — начала Валя.
— Да, да, да, — нетерпеливо перебил ее Борис. — Я то же самое говорю. О прошлом не жалей. Все-таки опыт, приобретенный на такой стройке…
— Ах, какой там опыт! Поездка в Адлер да две грядки табака вдоль бульвара… Сама высаживала… Стоило вуз кончать…
— Ничего, ничего. Ты еще увидишь, как это пригодится. Работала на такой стройке!
Валя снова хотела возразить, но он, видимо, давно привык к этой своей формулировке.
— Будешь работать в парке Победы, — рассказывал Борис. — Темкин снимал там розарий, Ты представляешь себе, около четырех тысяч кустов… Из Нальчика на — самолете. В цвете это получилось здорово!
Валя слушала и понимала, что Борис хвалит этот розарий и какого-то Темкина еще и потому, что он боролся, боролся за то, чтобы Валя там работала.
«Уехать? Уехать отсюда? С Борисом?»
Ей сейчас все было легко, как в тот вечер, когда она уезжала из Ленинграда. Пожалуй, даже легче, потому что она уже испытал давящую тяжесть разочарования.
— Понимаешь, в том, что у нас было раньше, было что-то книжное, — говорил Борис, — а я за это время понял, что хочу настоящего, жизненного, понимаешь — всамделишного.
