Я засомневалась: полно работы, нужно написать несколько страниц. Не вполне разумное решение, но я ответила:
— Выезжаю.
Я увидела, что у меня в портмоне осталось два билета на электричку. Но они были просрочены. С тех пор как родилась дочка, я ездила к родителям только на машине. Да и то лишь один-два раза в год, не чаще.
Выйдя на перрон станции Бурла-Рен, я вспомнила сотни, тысячи таких поездок из Парижа в пригород и обратно. В юности я каждую субботу ждала на этом самом месте электричку RER В. Ми нуты тянулись бесконечно долго, поезд все никак не приходил, чтобы увести меня в столицу, сулившую так много. Я всегда садилась на одно и то же место, в последней четверти вагона, у окна, лицом по направлению движения. Летом красно-синие кресла из кожзама липли к ногам. Запах металла и крутых яиц, столь характерный для RER В девяностых годов, казался мне ароматом свободы. С моих тринадцати до двадцати в этом поезде, увозившем меня прочь от пригорода, я испытывала такое счастье, что щеки пылали и сердце хмелело от скорости и гула локомотива. Двадцать лет спустя мне тоже не терпелось прибыть на место, но — в противоположном направлении. Мне хотелось, чтобы RER поскорее доставил меня к маме и я смогла увидеть открытку.
— Сколько же времени ты не выбиралась сюда, ко мне? — спросила мама, открывая дверь.
— Прости, мама, я как раз думала по дороге, что хорошо бы приезжать почаще. Отыскала открытку?
Не успела. Сейчас заварю чай.
Но я хотела увидеть открытку, а не выпить чаю. — Вечно ты торопишься, дочка, — сказала Леля, словно прочитав мои мысли. — Но знаешь, в конце дня солнце садится для всех одновременно. Ты обсудила с Кларой то, что случилось в школе? — Она поставила на огонь чайник и открыла банку с китайским копченым чаем.
— Нет, мама. Еще не обсуждали.
— Знаешь, это важно. Такое нельзя допускать, — сказала она, нашаривая сигарету в уже начатой пачке.
— Я обязательно поговорю с ней, мама. Может, поднимемся в кабинет и поищем?
Леля провела меня в свой кабинет, который с годами никак не менялся. Разве что добавилась фотография моей дочери, пришпиленная к стене, а так все было точно как прежде. Комоды уставлены теми же предметами и пепельницами, книжные шкафы забиты теми же книгами и коробками с архивом. Мама приступила к поискам, а я взяла со стола черную блестящую, как обсидиан, чернильницу со скошенными гранями. Она осталась с тех времен, когда мама у меня на глазах сама заправляла картриджи одной из первых печатных машинок с памятью, печатая свои статьи. Тогда мне было столько же, сколько теперь Кларе.
— Думаю, она здесь, — сказала Леля, открывая ящик стола.
Ее пальцы шарили в темноте, ощупывали корешки чековых книжек, счета за электричество, старые ежедневники и целое собрание использованных билетов в кино — бумажные наслоения, которые мы наращиваем при жизни, а потомки скрепя сердце выбрасывают, освобождая ящики после нас.
— А, попалась! — воскликнула мама, как в детстве, когда вытаскивала у меня занозу из пятки. — Леля протянула мне открытку и сказала: — Но что ты собираешься с ней делать?
— Хочу найти того, кто ее послал.
— Это для сценария?
— При чем тут… Нет… Просто хочу знать.
Мама выглядела удивленной.
— Но как ты возьмешься за дело?
— Ну, с твоей помощью, — сказала я и, подняв глаза, показала на книжный шкаф. Архив в кабинете Лели еще прибавил в объеме. — У меня предчувствие, что его имя наверняка скрывается где-то тут.
— Слушай, ты можешь оставить ее себе… но у меня особо нет времени об этом думать. — Мама по-своему предупреждала меня, что в данной авантюре на нее рассчитывать не стоит. Как-то странно, не похоже на нее.
— Помнишь, ты принесла открытку и мы все стали ее обсуждать?
№ — Да, помню.
— Никто конкретно не пришел тебе на ум?
— Нет. Никто.
— А ты не подумала про себя: ага! А ведь наверное, эту открытку прислал тот-то?
— Нет.
— Странно.
— Что странно?
Как будто тебе не любопытно узнать, кто…
— Бери открытку, если хочешь, но меня оставь в покое, — сказала Леля, оборвав меня на полуслове.
Она пошла к окну прикуривать сигарету; в воздухе витало что-то огнеопасное, и я поняла, что мама пытается успокоиться, отстраниться, отодвинуться от меня подальше. И как водяные знаки, которые проступают, которые видны на просвет, в миг, когда мама встала у окна, я словно увидела у нее внутри контур жестяной коробки — холодной-холодной, запаянной ржавчиной, — куда мама запрятала эту открытку. Причины этого сейчас кажутся мне очевидными, но раньше не приходили в голову. Моя мать скрывала в этой жестянке, в черном колодце души, что-то такое мощное и взрывоопасное, что — заимствую слова у Хелен Эпштейн — «слова рассыпаются в прах, не в силах его описать».
— Прости меня, мама. Я не хотела на тебя давить. Понимаю, что тебе не хочется обсуждать эту открытку. Ладно… Пойдем пить чай.
