Будьте же властелинами времени,
а не его рабами!
* * *
Друзей мы запоминаем…
уже состарившимися.
А воспоминания наши о них,
когда они были молоды –
слабы и туманны.
И все потому, что
тогда, когда мы были молоды,
нам не было дела
до фиксации своих впечатлений.
В молодости
мы спешили жить и
наслаждались мгновением,
которое было прекрасно, но
которое не принадлежало нам,
а принадлежало целиком времени.
А теперь,
мы осознаем, что
молодость всегда принадлежит…
прошлому,
а настоящему всегда достается…
старость.
Поэтому-то мы и замечаем, что
все наши старые друзья –
действительно
старые люди.
Но ведь мы-то остались…
молодыми.
Вот в чем весь секрет.
Хотя мы и движемся медленнее, и
хочется нам все больше спокойствия,
а не безумных проказ,
в душе-то мы осознаем себя
все теми же мальчишками и
девчонками,
которые и сейчас
не прочь бы
пошалить.
Но теперь-то мы уже знаем, что
над нами свершился
великий обман.
Заглянув в зеркало,
мы уже не увидим себя, того,
кого мы любили и
знали с детства.
В зеркале нас ждет
пренеприятнейшая встреча
с настоящим.
Прошлое смотрит в зеркало
на настоящее и
в ужасе думает
о будущем.
Открыв для себя новую реальность,
мы силой заставляем себя
жить по новым правилам –
правилам старости.
Идя по улице или
беседуя с людьми,
нам поминутно приходится
напоминать себе, что
мы –
это не те, кем мы были раньше.
Что мы –
это уже кто-то другие,
которым не позволено многое,
что составляло предмет
нашей прошлой радости.
И сейчас,
нам не избежать многого другого,
что составляет предмет
нашей сегодняшней печали.
И зная, что у нас осталось только завтра,
мы мечтаем о вчера.
We think of yesterday, when we were young.
Yesterday, oh, yesterday…
* * *
У него была одна слабость.
И он,
не то чтобы прощал ее себе,
но,
по крайней мере,
не пытался немедленно преодолеть.
Она ему была нужна
в экстремальных ситуациях.
Да, это был,
в какой-то степени,
недостаток.
Но в этой трудной жизни,
он очень помогал ему.
Он был жадным.
Это была разновидность жадности.
А жадность в людях
он ненавидел больше всего.
Но все же, это была жадность
иного рода.
Это была жадность
по отношению
к расходованию времени.
Больше всего на свете,
кроме смерти и несправедливости,
он ненавидел бессмысленную трату
времени.
Он презирал людей,
«убивавших» свое «свободное» время;
Он презирал людей,
затрачивающих свое «рабочее» время
на занятия,
недостойные времени;
Он ненавидел себя
за бесполезно проведенные
часы и
даже минуты
своей жизни
в прошлом и,
в особенности,
в настоящем.
Он был готов пойти
на любую хитрость,
уловку,
изобретение,
чтобы не терять драгоценного времени.
Находясь в пути,
он читал книги или
специально заготовленные листки,
во сне
он видел видения,
которые записывал,
специально просыпаясь посреди ночи,
или усилием воли запоминал их,
тратя на это некоторое время сна,
а потом записывал их утром.
Встречаясь с необходимостью
стоять в очереди,
смотря по обстоятельствам,
он либо читал,
честно соблюдая очередность,
либо бесчестно проныривал…
в первые места,
дабы сэкономить время.
Конечно,
это последнее,
вызывало в нем угрызения совести,
но он успокаивал ее,
разъясняя ей, что
окружающие все равно спешат
по иному,
«менее достойному» поводу.
Конечно, –
говорил он себе, –
здесь я вполне могу ошибиться и
оказаться в толпе людей,
так же бережно относящихся
к своему времени,
как и я, и
так же спешащих доделать нечто
достойное времени.
Но вероятность этой ошибки мала.
Он знал по опыту, что люди,
как правило,
занимаются совершенной ерундой.
Поэтому, –
говорил он себе, –
я не могу пожертвовать
своей уверенностью
во благо предполагаемой вероятности.
Я на 100 процентов уверен,
что хочу использовать время
для пользы и
на 99 процентов уверен, что
вот эти
несколько человек,
у которых я «краду» несколько минут,
не используют их также эффективно,
как это сделаю я.
И я не могу противопоставить
их один процент моим ста, а
потому позволяю себе
эту «нечестность».
«Пусть это будет
моя жертва обстоятельствам,
тот маленький грех, который,
я надеюсь,
я смогу отработать,
если действительно
создам нечто стоящее
в это сэкономленное или,
если честно,
в украденное у других
время».
Но в то же время,
он понимал, что
аналогичным образом рассуждают и
все те,
кто рвется к власти,
деньгам,
славе,
используя все методы,
включая рассуждения такого же типа.
Но он понимал и другое.
Он знал какова есть их
(рвачей, хапуг, честолюбцев)
цель, и какова его цель.
А они –
как небо и земля.
Но они-то об этом не знают,
они ведь заблуждаются, –
успокаивал он себя, –
а я все же ближе к истине,
ибо истина – в характере цели,
которую мы выбираем.
«Что толку бежать,
если вы бежите
в неправильную сторону», –
говорят немцы.
Мы совершенно с ними согласны,
Но если ты знаешь
правильное направление,
но туда ползешь,
то намного ли это лучше первого?
Зная, или даже предполагая,
что твоя цель верна,
тебе необходимо
не просто идти,
а рваться в этом направлении.
Жизнь коротка,
путь долог и
если дорога верна, то
не медли, а
беги,
лети!
А промедление в движении к истине
смерти подобно.
А потому все те, кто
не летит,
не бежит,
не идет,
не ползет к истине,
не смотрит в ее сторону
не направляет к ней других,
если сам не способен
двигаться к ней, а,
в особенности,
