Он продолжал двигаться по-прежнему на ощупь и вдруг ощутил щекой дуновение воздуха и увидел косые лучи света впереди. Он припустил бегом, распахнул дверь и оказался в закулисном пространстве знаменитого оперного театра. Он был здесь прежде несколько раз, слушал, как репетирует его родственница Личия. Теперь в середине сцены стоял молодой тенор. Пино мельком увидел его в свете низких ламп. Певец перешел к третьей строфе.
«Ridi, Pagliaccio, sul tuo amore infranto».
«Смейся, паяц, над разбитой любовью».
Пино прошел за занавес и вниз по лестнице, которая вела к боковому проходу в ложи. Он двинулся к выходу, когда тенор запел: «Ridi del duol, che t’avvelena il cor!» («Смейся и плачь ты над горем своим»!)
Эти слова, казалось, ударили Пино, как стрелы, они ослабили его, и тут тенор смолк и испуганно вскрикнул:
– Кто вы? Что вам надо?
Пино повернулся и увидел, что певец обращается к трем преследователям Пино, которые подошли к сцене.
– Мы ищем предателя, – сказал один из них.
Пино толкнул дверь, и она издала жуткий скрип. Он снова припустил бегом, вниз по лестнице, в фойе. Двери были открыты. Он выскочил наружу, стянул с себя рубашку, остался в белой футболке.
Он посмотрел налево. До дома оставалось пять или шесть кварталов. Но он не мог укрыться там и поставить под угрозу семью. Вместо этого он пересек трамвайные пути и влился в толпу людей, празднующих окончание войны у памятника Леонардо. Он пытался сосредоточиться, но в его голове все время повторялись слова из трагической арии паяца, а перед глазами стояла Анна, она плакала, умоляла о помощи, потом пуля отбрасывала ее назад, и она падала.
Пино потребовались все его силы, чтобы не упасть на землю в рыданиях. Ему потребовались все силы, чтобы улыбаться, словно и его, как и всех остальных, переполняет радость оттого, что нацистам пришел конец. Он, улыбаясь, продолжал идти по «Галерее», не понимая толком куда.
Потом он вышел из магазина и понял, куда ему нужно. На Пьяцца Дуомо огромная толпа праздновала, ела, выпивала, танцевала под музыку. Пино растворился в толпе, замедлил шаг, он улыбался, стараясь выглядеть нормальным, направляясь к ручейку людей, спешащих в собор помолиться.
Дуомо означал для Пино прибежище. Они могут преследовать его в соборе, но вывести оттуда не смогут.
Он был уже перед дверями собора, когда услышал крик у себя за спиной:
– Вот он! Остановите его! Он предатель! Коллаборационист!
Пино оглянулся и увидел, что они бегут по площади. Следом за несколькими женщинами, которые годились ему в матери, он проскользнул в базилику.
Витражные окна все еще оставались заколоченными, а потому единственный свет в Дуомо создавали поставленные прихожанами свечи, которые мерцали в разных альковах и приделах по сторонам от центрального прохода, горели свечи и вокруг алтаря. Пино ушел в сторону от приделов по левой стороне, направляясь к правому проходу и исповедальням: мрачные сооружения, не дающие уединения кающимся, которым приходится стоять на коленях перед высокой деревянной кабинкой и шепотом рассказывать о своих грехах священнику внутри.
Это было унизительно, и Пино не хотел здесь исповедоваться. Но он, по своим детским годам, когда не раз стоял на коленях перед кабинкой в Дуомо, знал, что между кабинкой и стеной есть пространство сантиметров в тридцать, максимум в пятьдесят. Он надеялся, что для него этого будет достаточно, затискиваясь за третью кабинку, самую дальнюю от больших подсвечников.
Он стоял там, его трясло, он горбился, чтобы стать менее заметным, и радовался тому, что в день освобождения, похоже, никто не пришел исповедоваться. Ария снова зазвучала в его голове, а с нею вернулся ужас смерти Анны; наконец он заставил себя прогнать из памяти эту сцену и слушать. До него донеслось бормотание женщин, произносящих молитвы. Позвякивание. Кашель. Скрип большой двери. Мужские голоса. Пино подавил желание выглянуть из-за кабинки, он ждал, слыша приближение громких шагов. Мужчины двигались быстро.
– Куда он делся? – раздался голос.
– Он где-то здесь, – сказал другой, стоявший, казалось, прямо перед исповедальной кабинкой.
– Иду, – послышался голос с другой стороны и звук приближающихся шагов.
– Нет, отец, – сказал один из мужчин. – Не сегодня. Мы пойдем помолиться в один из приделов.
– Если согрешите по пути туда, я буду ждать, – сказал священник, и дверь исповедальной кабинки открылась.
Пино почувствовал, как кабинка просела под весом священника. Он услышал, что два человека ушли в глубину собора. Он ждал, тяжело дыша, и не спешил. Снова ария паяца зазвучала у него в ушах. И снова он попытался прогнать эту мелодию, но ария звучала и звучала.
Он вынужден был уйти, боясь снова разрыдаться. Пино попытался осторожно выбраться из-за кабинки, но задел ногой скамеечку для коленопреклонения.
– Наконец-то кто-то пришел, – сказал священник.
Сеточка сдвинулась, но Пино видел за ней только черноту. Он сделал единственное, что ему пришло в голову: опустился на колени.
– Благослови меня, святой отец, исповедаться, ибо я грешен, – сдавленным голосом проговорил Пино.
– Да?
