— Как вы себя чувствуете, Вильгельм Карлович?
Начальник штаба был бледен как сама смерть, но уже походил на себя прежнего, никакой дьявольщины и не осталось следа от
Сам Евгений Иванович еще там, в кабинете, после «изгнания» этого беса, предпринял необходимые меры, для того, чтобы
Клятву все шестеро, включая священника, принесли без принуждения и обязались молчать. Так что слухи не пошли, контр-адмирал Витгефт просто стал считаться заболевшим от чрезмерной работы, и это никого в Порт-Артуре не удивило. Ведь Вильгельм Карлович действительно был известен на всем флоте своим необычайным трудолюбием, дотошно вычитывая каждую бумагу, и расписывая детально документы, надлежащие к обязательному исполнению. И следил за этим, требуя постоянных письменных отчетов. Вот за эту бюрократизацию он не снискал уважения среди офицеров, а подготавливаемые им бумаги имели весьма сумбурное и недостаточно продуманное изложение, что еще больше запутывало любое дело.
Проще говоря, за что бы самостоятельно не брался начальник штаба, все выходило на удивление бестолково. В кают-кампаниях везде к Вильгельму Карловичу относились крайне критически, он не пользовался уважением, ибо его титаническую работу считали вредной для флота. И на то были серьезные основания, которые сейчас начал разделять и сам Алексеев, после долгого разговора с «бесом» под коньяк.
И сейчас, смотря на смертельно бледного адмирала, выглядевшего на больничной койке как на смертном одре, Евгений Иванович не испытывал к нему сочувствия как наместник, хотя как православный верующий человек жалел его, но чуть-чуть. И все потому, что без желания христианина ни один бес будет не в силах «подселится» в душу и овладеть разумом, значит, были созданы для этого все условия.
Но с другой стороны Витгефт являлся идеальным исполнителем его воли, как наместника ЕИВ, составляя приказы и проводя их в жизнь. И неутомимым работником никогда и ничего не забывавшим.
— Я подам рапорт на «высочайшее имя» о своей отставке, — негромко произнес лежащий на кровати адмирал, никогда не бывший, по сути, ни военным, ни моряком, а трудолюбивым кабинетным чиновником. И храбрым, так как сейчас Алексеев знал, как Вильгельм Карлович погибнет. Но опять — глупая смерть, которая не искупила всех его просчетов и ошибок. Да и показная — хотел, чтобы все увидели, как он не боится опасности. Понятно, что желал доказать, что обвинения в трусости голословны, но забыл о том, что отсутствие решительности зачастую не является разумной осторожностью, и скорее выглядит именно как боязнь принять волевое решение. А это и есть слабохарактерность, схожая с трусостью при виде, нет, не внешнего врага, а самого себя, и в той ситуации, когда у военного в высоких чинах отсутствует главное качество — мужество. А оно ни есть храбрость, которая полагается нижним чинам и младшим офицерам.
— Пожалуй, вам следует это сделать по состоянию здоровья, — хладнокровно ответил Алексеев, добавив в голос толику теплоты и мнимого участия — вот только Витгефт словно его не расслышал.
— И посвящу оставшуюся мне жизнь служению богу — приму православие и уйду в монастырь, замаливать грехи. Я ведь все видел и слышал, что со мной происходило, — Витгефт говорил негромко, но глаза вспыхнули неистовым огнем. — И беса с меня не изгнали, он внутри сидит, затаился. И память его осталась, словно в книгах страницы перелистывают, и я их могу читать. А еще словно в кинематографе ленту показывают, как броненосцы и необычные корабли, у которых много башен, на море стреляют, и гибнут в бою, переворачиваясь, и уходя под воду…
— Что⁈ Вы знаете, что произойдет в будущем? Так это правда?
Алексеев схватился за сердце, увидев, что Витгефт утвердительно кивнул. И тут наместника пробрало так, что он моментально вызверился:
— Война на носу, а вы решили сбежать, в монастырь уйти и грехи замаливать⁈ Вы русский офицер и присягу государям-императорам добровольно принимали, а теперь решили схорониться в тишине обители⁈ А кто ваши ошибки в вами же разработанном плане войны исправлять будет⁈
Евгений Иванович побагровел, стал пунцовым, он задыхался от нахлынувшей ярости. Витгефт же побледнел еще больше, хотя раньше казалось, что дальше некуда. Наместник же в сердцах бросил:
