«Ты знаешь, я стала добрей, и у меня уже не такое строгое лицо, как когда-то. Теперь я нередко усаживаюсь рядом с койкой раненого и подолгу слушаю, что он говорит мне. Теперь я совсем другая, чем ты знал меня. Я все чаще и чаще смеюсь и радуюсь. Мне дорога твоя дружба и забота обо мне. Это скрашивает мои дни. И вся жизнь кажется мне теперь более ценной и более нужной другим. Я благодарю тебя за дружбу, которую ты мне предложил в тот день, когда мы разговаривали с тобой в моей палатке… Не тревожься обо мне».
Перебрав пачку, Матвеев отыскал последнее письмо Ирины. Какой неровный почерк в этом письмеце и как коротко она пишет:
«Коля, я сижу на пне и пишу тебе несколько строчек. Наша палатка снова уложена, мы ждем отправки. Кругом суета, веселье. Девчата бегают, смеются. Вот сейчас одна подошла ко мне, говорит: «Напиши своему саперу, чтоб он повнимательней мины на нашем пути извлекал». Кругом смеются, невозможно писать! Как все счастливы, что мы движемся вперед. Быть может, скоро и увидимся с тобой. Неужели увидимся? Да, увидимся! И, вероятно, день победы будет днем нашей встречи…»
Матвеев, задумчиво сложив письма, бережно спрятал их в полевую сумку. Вдруг совсем близко разорвался снаряд. Огонь в коптилке затрепетал, готовый погаснуть. Землянка зашаталась, и песок посыпался с потолка и за досками стен.
Сержант Карху, поднявшись на нарах, сказал, зевая:
— Разбудили-таки, черти. Не дают поспать.
Матвеев поспешил к двери, чтоб узнать, где разорвался снаряд. Но тут распахнулась дверь, и в землянку ввели Бондарева. Капитан Зайков и военфельдшер Анечка Фролова бережно поддерживали его под руки. Он, видимо, был тяжело ранен. Кровь обильно струилась по разорванному голенищу сапога. Лицо у него было бледно и губы плотно сжаты. Однако, превозмогая боль, он спокойно сказал:
— Не вовремя, черти, ранили.
Анечка, быстро разрезав голенище, начала перевязывать рану. По ее сосредоточенному лицу было видно, что рана нехороша. Кровь трудно было унять, пришлось перевязать покрепче. На минуту Бондарев не сдержался, крикнул:
— Анечка, да что ты там!.. Полегче…
Всегда веселая, смеющаяся Анечка, любимица всего батальона, сейчас едва сдерживала слезы.
— Так ведь нельзя же иначе, Павлик, — чуть не плакала она. — Потерпи самую малую минуточку.
Но Бондарев уже овладел собой:
— Ничего, ничего, Анечка. Делай как полагается… Разрешите закурить, товарищ капитан?
Зайков открыл свой портсигар. Карху стал по телефону вызывать санитаров. Матвеев, прислушиваясь к грохоту разрывов, сказал с недоумением:
— Что это они сегодня не вовремя?.. Товарищ капитан, обождите выходить, снаряды близко падают.
Но вот артогонь как будто совсем утих. Бондарева положили на носилки, и Анечка, заботливо укрыв его шинелью, пошла рядом. Все вышли из землянки. Опять послышался вой снаряда и оглушительный разрыв. С омерзительным визгом заскрежетали над головой осколки. Вдруг Анечка упала. Зайков и Матвеев склонились над ней. Лицо ее было испачкано кровью. Она пыталась улыбнуться и силилась что-то сказать, однако губы ее, перекошенные болью, дрожали.
— Что с ней? — крикнул Бондарев, приподнимаясь на носилках.
— Ничего, Павлик, — прошептала она едва слышно, — ранило немного.
Зайков поднял Аню на руки, отнес в землянку. Матвеев поспешил за ними. Забинтовав голову Ани, Зайков сказал Матвееву:
— Доставите раненых в медсанбат!
Матвеев с удивлением посмотрел на капитана. Для такого поручения обычно не назначался офицер. Капитан счел нужным дать пояснение:
— Во-первых, речь тут идет о Бондареве и об Анечке. Хотелось бы позаботиться о них. А во-вторых, вы должны привезти оттуда человека на место Ани. Я ни часу не могу оставить моих бойцов без медицинской помощи!
Была уже глубокая ночь, когда Матвеев и раненые прибыли в деревню, где стоял медсанбат. Передав раненых дежурной сестре, Матвеев поспешил к командиру медсанбата. Тот сказал:
— Да, да, мне уже звонил ваш капитан. Весьма настойчиво требовал, чтоб ему сегодня же дали медсестру. Хорошо, мы дадим, но в таком случае попрошу вас немного обождать. Сейчас я прикажу разбудить ее.
