— Да, не ценили мы всего, что имели, — вздохнул Ларинен.
Матвеев поднялся и сел:
— Нет, нельзя сказать, что я не ценил того, что было. Просто хотелось сразу семимильными шагами пойти по жизни. Какая-то постоянная жадность томила… Хотелось всего добиться, все осуществить!
Улыбаясь, Ларинен сказал:
— Не всякому дается это…
— Вот и мне многое не удавалось, — вздохнул Матвеев. — Мне ведь уже двадцать четыре, и, казалось бы, пора что-то сделать…
— А ты в малом старайся видеть большое, — сказал Ларинен, — а то, чего доброго, при твоей торопливости и большие дела превратятся в малые…
Неожиданный грохот ручных и противотанковых гранат прервал разговор.
В тылу внезапно завязалось сражение. Казалось, что оно бурно приближается к дороге, у которой за кустами лежали наши пулеметчики. По цепи передали приказ — приготовиться к бою.
Вскоре из-за ельника, вправо от дороги, вынырнули передовые цепи врага и с ходу пошли в атаку. Но огонь засады был тяжел и точен — противник отступил так же поспешно, как и приблизился.
Ларинен, смахнув со лба капельки пота, лег на землю, буркнув:
— Не ко времени начали мы с тобой разговор…
Снова частые выстрелы раздались на правом фланге.
— Нет, не дадут поговорить, — сказал Матвеев.
Выстрелы и взрывы гранат участились. Это противник, перестроившись, сделал новый бросок. Было видно, как мелкие группы перебегали дорогу, стремясь закрепиться в нейтральной полосе леса между засадой и тыловым охранением.
— Гляди, гляди, куда они метят! — указал Ларинен Матвееву и яростно нажал на спусковой крючок пулемета.
Сержант Куколкин лежал метрах в десяти от них. Он стрелял редко и только по видимой цели, по выбору.
— Патроны поберечь! — крикнул он пулеметчикам. — Всех соро́к все равно не перебьете.
Что-то громко кричал Торвинен, но голос его заглушали выстрелы.
Сражение в тылу разгоралось, и тыловому охранению приходилось, видимо, не легко.
Командир роты приказал выдвинуть пулеметы на правый фланг. Это распоряжение тотчас изменило обстановку. Пулеметы теперь в упор били по врагу, вынуждая его отходить. Вражеская атака захлебнулась.
Снова внезапно наступила тишина. Но это была тревожная тишина. Противник где-то у леса навис над ротой.
— Славно отбили атаку, — тихо проговорил Матвеев, вытирая лицо.
Ларинен и Матвеев лежали у своего пулемета, почти не двигаясь. Усталость сковала их после волнений боя.
Тяжелая дремота охватывала Ларинена, однако спать нельзя: противник снова может броситься в атаку.
Пытаясь побороть сон, Матвеев обратился к Ларинену, продолжая начатый разговор:
— Я все о себе да о себе. Ничего даже не спросил о твоей жизни, Ларинен.
— У меня все хорошо, — нахмурившись, ответил Вейкко.
— Ты ведь из Петрозаводска, кажется?
— Да.
— А семья есть?
— Мать. Отца убили в гражданскую.
Ларинен отвечал коротко, скупо, неохотно. Матвеев словно клещами вытягивал из него слова.
— Ну, а что у тебя есть? — спросил Матвеев.
— Большая дружба есть…
— Дружба с женщиной?
— И с ней и с тем человеком, за которого она замуж вышла.
— Замуж вышла? И ты уступил ее другому?
Чуть усмехнувшись, Ларинен ответил:
— Не такой она человек…
— А ты давно с ними знаком?
— Удае много лет. Дочка Тамары Николаевны уже в пятый класс перешла. Сама она врач…
Пригибаясь к кустам, к ним подошел сержант Куколкин:
— Командир роты прислал связного — требует двух смелых и толковых бойцов для посылки в тыловое охранение. Одного я наметил — Матвеева. Посоветуй, кого еще послать? — спросил Куколкин Ларинена.
— Пекку Торвинена, — ответил Ларинен.
Торвинен, услышав свою фамилию, подошел ближе:
— Разрешите мне…
— Тебе? Ну, ладно. Но помни — не оплошай…
Матвеев и Торвинен скрылись за кустами. Ларинен сказал сержанту:
— Что ж ты у меня помощника отобрал? Ведь одному не справиться?
— А я тебе Монастырева дам, — пообещал Куколкин.
Монастырев почти вплотную привалился к пулемету, подминая под себя упругие ветки можжевельника. Куколкин прилег возле пулеметчиков, не собираясь, видимо, уходить.
— Обстреляется Торвинен — хорошим солдатом будет, — сказал Монастырев. — Главное страх в себе подавить, переступить через него…
— Да, — вздохнул Куколкин, — только через горе не переступишь. Знаешь ли ты, что такое настоящее горе?.. Его пережить надо… Все у меня было. Семья. Жена. Дети. Дом, который я сам построил в Карелии. А теперь…
— Где семья-то? — осторожно спросил Монастырев.
— Жена и двое детей убиты, — тихо ответил Куколкин, — дом сожжен. Остались у меня только старший сынок Василий и дочка Дуся. Васютка в армии. И Дусенька тоже недавно в армию ушла, санитаркой.
Немного помолчав, Куколкин снова негромко заговорил:
— Сначала думал — ни на что больше не гожусь, когда жену и детей потерял. А потом увидел — не один я такой… Надо пережить все, рассчитаться за все надо.
Куколкин замолчал. Молчали и другие. Каждый думал о своем.
Кругом было тихо. Ни один выстрел не нарушал неверного спокойствия этой светлой ночи.
Матвеев и Торвинен, явившись к командиру роты, ожидали его распоряжения. Командир сидел на пне и писал, положив лист бумаги на полевую сумку.
Кончив писать, он испытующе поглядел на прибывших.
