Под холодной кожей (СИ) полностью

Ажедаф сидел у камина. Языки пламени переливались разными цветами. Оранжевый перетекал в кроваво-красный, синел до глубины, тоскливо зеленел, чтобы через миг пожелтеть выгоревшей листвой и вновь потеплеть до солнечного. Профессора Эцилоки не радовал ни стройный ряд книг на полке. Десятки кругов каторжного труда во имя науки Ясмафа — лишь мгновение в памяти. Ни пышные цветы на окнах, подаренные гостями из других миров. Ни голографическое сияние альбома с плазмокадрами. Руки дрожали, сжимая обложку до боли. Ажедаф почти плакал. Ничто. Никто. Незачем. Уже целый круг её не было на свете.

Ажедаф Эцилоки жил насыщенно и до знакомства с милой Дору. От природы получив гибкий ум и неуёмное любопытство, ещё в Училище унопелан ступил на путь преобразователя плазмы. Из общительных, по-южански горячих ясмафских ребят Ажедаф выделялся и способностями, и долей авантюризма: многие смирились с тем, что их возможности в работе с веществами ограничены, но Эцилоки тянулся к высокому . С рвением и страстью он изучал живое, тот огонь, что тёк в клетках и жилах. Выжимал до капли всё из любого знания. Из учеников — в учёные. Из теоретиков — в генетики. От одиночества — к рабочей группе...

Ажедаф порезался, пока переворачивал в альбоме страницу. Нет, ни защита научных изысканий, ни поездки в отдалённые полисы не оставили глубоких следов в сердце. На плазмокадрах, ещё живая, смеялась Дору Анобрани. Знакомая родинка на плоской переносице. Круглые, по-птичьи выразительные, голубые глаза. Угольно-чёрная кожа. И радостный оскал крохотных заостренных зубов. Лицо Ажедафа осветила улыбка, но лишь на миг. Десять кругов Дору Анобрани была Дору Эцилоки. На одиннадцатом род Эцилоки снова осиротел.

Раньше жизнь казалась долгой. Вот молодой Ажедаф, поглощённый мыслями о монографии, по рассеянности завернул в пекарню. Хотя выпечку унопелан никогда не ел. В лавке пахло сладкими крахмальными пирожными, терпким ореховым кремом и завяленными ягодами тиса, превшими в старых мешках. За прилавком посетителя встретила полная унопеланка. Ажедаф поймал её взгляд — и пропал навсегда.

Сначала Эцилоки понял, что пирожки у Дору выходят самые вкусные на свете, и она не продаст их секрет даже за новенький делоран. Потом — что совместная уборка по выходным и купание в позеленевшей от водорослей речке ничуть не хуже разгадки генетического кода возможных предков унопеланов. А затем — что хочет быть с ней до конца дней своих. Пока из русой и белокурого они оба не станут седыми.

Не получилось.

Пока Ажедаф рассматривал в микроскопе клетки, меняя их приказами и наводками, Дору жарила стеклянную лапшу, кормила мелкозубов на заднем дворе, плела картины из веточек, а вечером заключала мужа, усталого и хрупкого, в кокон заботы. Однажды всё кончилось. Ни одному унопелану на всём Ясмафе, даже с невероятными способностями, не были подвластны тайны жизни в полной мере. Ажедаф знал это лучше других, но в одиночестве это не утешало профессора. Какой смысл в нём, Ажедафе, без второй Эцилоки? Сколько кругов ещё пройдёт до того, как он тоже уйдёт в небытие? Не имело значения. Хвалёные целители не спасли ни его жену, ни так и не родившихся детей.

Ажедаф уложил альбом на шаткий столик и взял папку. От касания левой рукой, в запястье которой вшили проводник, все защиты снялись, замки открылись, и экран замерцал голубым.

Проект «Перо». Лечение наследственных заболеваний крови. Модификация зрения с откатом до восстановления ночного видения. Уже просто слова. Ни азарта, ни радости от расчётов не было за ними. Нет их. Труд для всех, думал Ажедаф, — труд ни для кого.

Эцилоки бросил папку. Та с хлопком шлёпнулась на столешницу. Одноногий, не выдержав, грохнулся на пол. Альбом приземлился ребром, решёткой рассыпались страницы. Ажедаф нагнулся за ним, скользнул по раскрытию бесцветными глазами. На развороте бечёвкой был приторочен локон. Вдруг Ажедафа осенило. Незачем затыкать пустоту внутри кем попало, если можно создать подходящий образец.

За окном рычали, свистели, клекотали ящеры. Задёрнув шторы, заперев двери, Ажедаф спустился в подвал, в небольшую лабораторию, сжимая в руке локон. Что есть ещё? Его кровь. Несколько образцов генома — безрог, провор, гребнемор, даже сам устрашитель… И жидкая, твёрдая, газообразная тайна, чтобы связать воедино.

Тысячи кругов спал ящер в унопеланах. И пусть стараниями Ажедафа он в ком-то откроет глаза...

***

— Папочка, мне надоело играть одному.

Голос хрипел.

— Папочка, ты обещал.

Конец фразы утонул в щелчках. Стоило починить динамик. Перевод мозговых импульсов через датчики в звук — штука крайне ненадёжная, провода ломаются, как тростинки. Может, стоило научить молчуна языку жестов? Только где же найти время... Завтра был крайний день подачи заявок на конференцию.

— Папочка...

— Ещё полчаса, Ойзин, хорошо? — Ажедаф обернулся, вернулся к бумаге. — Допишу статью, а до вечера стану весь твой.