Профессор вызвал его переводить. Ганс не встал с места.
– Что это значит? Почему вы не встаете? – рассердился педагог.
Ганс не двинулся с места. Он сидел выпрямившись наклонив голову и прикрыв глаза. Вызов почти пробудил его от грез, и все же голос учителя доносился откуда-то издалека. Ганс чувствовал, что сосед сильно толкает его в бок. Но все это его как будто не касалось. Другие лица окружали его, другие руки трогали, и внимал он совсем иным голосам – близким, тихим и глубоким. Они не про износили слов, а лишь ласково журчали, словно родник.
А сколько глаз было устремлено на него – таких чужих, проникновенных, огромных и сверкающих. Быть может, то были глаза римской толпы, о которой он только что читал у Ливия, а может быть, и глаза незнакомых людей, которые пригрезились ему или. которых он когда-то давно видел на картинах.
– Гибенрат! – взревел профессор. – Вы что, спите? Ганс медленно открыл глаза, удивленно уставился на учителя и покачал головой.
– Вы спали! Или, быть может, вы мне скажете, на какой строке мы остановились? Ну!
Ганс пальцем указал в книге место. Он-то Прекрасно знал, где они остановились.
– Может быть, вы теперь изволите встать? – спросил профессор с издевкой.
И Ганс встал.
– Да чем вы в конце концов заняты? Посмотрите на меня!
Ганс посмотрел на профессора. Однако тому взгляд его не понравился, и он удивленно покачал головой. – Вам дурно, Гибенрат?
– Нет, господин профессор.
– Сядьте. После уроков прошу вас зайти ко мне в кабинет.
Ганс сел и наклонился над Ливией. Все было как наяву, он все понимал, но и в то же время его внутренний взор не в силах был оторваться от целой толпы странных образов. Теперь они медленно удалялись, неотступно глядя на него своими горящими глазами, пока в конце концов где-то далеко-далеко не растворились в туманной дымке. Голоса учителя, семинаристов, бубнивших перевод! текста Ливия, и весь незначительный шум класса, приближаясь, делались все громче и громче и скоро снова зазвучали так же явственно и четко, как обычно. Парты, кафедра, доска – все было снова на своем месте, на стене висел огромный деревянный циркуль и угольник, вокруг сидели ученики, и многие из них с наглым любопытством таращили на него глаза.
Ганс страшно испугался. «После уроков прошу вас зайти ко мне в кабинет!» – сказали ему. Боже мой, что же случилось?
Когда прозвенел звонок, профессор подозвал его и провел через толпу глазеющих учеников.
– Скажите мне теперь, что, собственно, с вами произошло? Надеюсь, вы не спали?
– Нет.
– Почему же вы не поднялись, когда я вас вызвал?
– Не знаю.
– Быть может, вы не слышали меня? Вы хорошо слышите?
– Хорошо. Я вас слышал.
– И все же не встали? И потом у вас был такой странный взгляд. О чем вы думали?
– Ни о чем. Я уже хотел встать.
– И почему же вы все-таки не встали? Стало быть, вы плохо себя чувствовали?
– Нет, я „не думаю. Я не знаю, что со мной было.
– А голова у вас болела?
– Нет.
– Хорошо, можете идти.
Еще до обеда его снова оторвали от занятий и вызвали в спальню, где господин эфор и окружной врач уже ожидали его. Ганса простукали, расспросили, но ничего определенного не выявили. Врач добродушно посмеивался и заявил, что все это пустяки.
– Нервы, нервы господин эфор, – хихикал он, преходящие приступы слабости, подобие легкого обморока. Необходимо проследить, чтобы молодой человек ежедневно бывал на воздухе. А против головной боли я пропишу ему капли.
С того дня Ганса обязали гулять в течение часа после обеда. Он, разумеется ничего против не имел. Хуже было то, что эфор категорически запретил Гейдьнеру сопровождать Ганса во время этих прогулок. Герман неистовствовал, ругался, однако вынужден был покориться. Вот Гансу и пришлось гулять в одиночестве, и, по правде сказать, он был даже немного рад этому. Весна как раз вступала в свои права. Пологие холмы мягких, красивых очертаний покрылись первой, еще прозрачной зеленью, деревья вместо зимней, графически четкой сетки ветвей теперь играли юной листвой, и на весь необозримый ландшафт будто набегала животрепещущая изумрудная волна.