– Уже свыше двух столетий в мире нет насилия, – Мона всякий раз, когда речь заходила об особенностях её века, ощущала себя счастливицей, родившейся в лучшее время.
– Это всего ничего на фоне тысячелетий, – Бистрис выглядел задумавшимся, что совершенно не удивляло его владелицу.
– Мне жаль тех людей.
– Среди них ты жила. Когда-то. Почему-то мне кажется, что квантовая субстанция циркулирует в этом мире из века в век, – рассуждая о людях, он считал, что им несказанно повезло принадлежать к данному биологическому виду. Он не мог себя считать человеком. Ему отводилась участь вещи, снабженной программным интеллектом.
– Увы, но некоторые квантовые субстанции и в самом деле появлялись здесь неоднократно.
– А ты?
– Не желала это узнавать. Мне страшно от мысли, что я могла жить в ужасающих условиях, – Мона избегала анализа глубинной памяти, считавшейся тесно связанной не с телом, а с душой.
– Тебе не активировали память квантовой субстанции?
– Это лишнее. Я хочу быть счастливой. И являюсь таковой, – Мона покинула балкон, направившись в ванную, чтобы привести себя в порядок и отправиться на работу, а затем на очередной урок к Валериану.
Очередная испорченная схема отправилась в утилизацию. Становившееся ненужным лишалось ценности. Задумываться над данным аспектом ему не приходилось. Проведенные за работой часы привели его к осознанию тщетности надежд. Он питал оные. Не имел на это права. Как и на жизнь. Но жил и не желал исчезать.
Клур кинул взгляд на вскрытую капсулу. Последняя. Переданная из прошлого. Он никому о ней не говорил. Кроме Криса и не с кем было беседовать о вопросе, нарушавшем закон.
В ультрачувствительном микроскопе он рассматривал след, оставляемый в пространстве квантовой субстанцией. Как и предполагалось, перенос её из капсулы в схему нейросети не удался.
– Что же, по крайней мере, я освободил ещё одну заложницу или заложника научных потуг, – Клур смотрел в сторону, куда по его расчетам уносилась квантовая субстанция. В этот момент он почувствовал пустоту. Внутреннюю. В нем не имелось частички, сохраняющей в особых слоях пространства информацию о нем, его личности, мечтах и чувствах. Он существовал, но только на определенный отрезок времени. А как будто и не было его вовсе. Как какой-то гаджет, наделенный операционной системой или и того хуже, а может и проще.
Осознавая бесперспективность собственного положения, он нажал на кнопку уничтожения портативной лаборатории, умещавшейся в кейсе. Ему она более не требовалась: из прошлого никто не передал бы капсулу с заветным содержимым. Это было принятие конца.
Транспортные капсулы рассекали по пространству, расположившемуся между зданиями. Они отличались лишь скоростью. Одни перемещались слишком быстро, что их едва можно было уловить, другие будто зависали в воздухе. Цвет и размер капсул были стандартными, что требовалось по законодательным актам для эстетики восприятия пространства. Цветовая и размерная перегруженность отягощали нервную систему, а однообразные элементы воспринимались куда спокойнее.
Впрочем, и здания отвечали данным требованиям, но исключительно по цветовому аспекту. В вопросах архитектуры и высотности собственники зданий позволяли своей фантазии взять верх над однообразием. Но только в дозволенных пределах.
Ни одному жителю города не приходила мысль в голову о том, чтобы придать кардинальные отличия дому или транспортной капсуле. И цвет вещей не имел широкого диапазона. Цветовая умеренность в течение столетий стала нормой, а общество осознало, что она выступала гарантией безопасности. Чрезмерные отличия угрожали привычности. Они запрещались лишь на первых порах. Ныне их присутствие не допускалось даже мысленно.
Город в светлых тонах освобождался от капсул и сближался с закатом, раскрашивавшим дома в яркие цвета. Большая часть горожан предпочитала в это время суток находиться внутри домов и погружаться в состояние разгрузки сознания, обеспечиваемого специальными камерами.
Закату ничего не оставалось, как заполнять собой город, чтобы с нетерпением дожидаться сумерек и покидать место, где его некому было встречать.
Неозвученное вслух изредка становилось известным. Откровенничали глаза. По ним Мона смогла понять недовольство Валериана. Даже, если бы он не выдавал недовольства, она и сама осознавала, насколько слабо ориентировалась в событиях прошлого.
– Ты не сможешь выдать себя за одну из них.
– Я подучусь.
– Такой массив информации не осилить.
– Мне нужно туда попасть.
– Я не стану сообщать, что такое рвение, как минимум подозрительно, но только по той причине, что ты не представляешь угрозы.
– Звучит, как оскорбление.
– Ты просто им не опасна. Они тебе – да. Поэтому я дам тебе краткий инструктаж, так как большой объем информации не упомнить, и важное потеряется на его фоне, – Валериан устроился на подоконнике, чтобы периодически бросать взгляд вниз: с двухсотого этажа вид не наскучивал.
