Трюмы грузового траулера, на который Лука устроился матросом в порту Бангкока около месяца назад, были под завязку забиты контейнерами с пластиковым ломом. Хотя посудина была настолько старой, что правильнее было бы прямиком отправить ее на утилизацию вместе с грузом — даже удивительно, как разъеденное ржавчиной железо все еще держалось на воде. Видимо, на подъемной силе ругани капитана, который обычно продирал глаза ближе к полудню и выходил на палубу, злой, как сотня демонов ада, чтобы устроить разнос боцману, матросам и всем, кто окажется настолько глуп и нерасторопен, чтобы попасться на глаза. Впрочем, это был далеко не худший капитан и не худшее судно, с которыми Луке довелось выходить в море, да и роптать на судьбу было не в его правилах.
При приближении мусорный остров засиял огнями гирлянд, взорвался залпами петард, захлопал полотнищами флагов, запестрел венками и гирляндами из искусственных цветов и красных бумажных фонариков. Точно, вспомнил Лука, сегодня же праздник, день поминовения усопших. По поверьям, душам ушедших на одну ночь в году дозволяется заглянуть в мир живых, вдохнуть дым сжигаемых благовоний и праздничных блюд. Жители острова, мечтая заполучить хорошую карму и притянуть удачу, возжигали благовония и оказывали почести не только своим умершим предкам, но и беспризорным безымянным духам, у которых не осталось родственников на земле — никого, кто бы помнил их живыми и скорбел об утрате.
На главной площади острова возвели огромный постамент, расписанный орнаментом, символизирующим единство света и тьмы, неба и земли, на котором возвышалась исполинская статуя оскаленного многорукого бога — покровителя загробного царства. Длинный стол перед алтарем был завален горами истекающих соком фруктов, булочками из рисовой и кукурузной муки и заставлен кувшинами. Сладковатый дым благовоний стелился над площадью, как гиблый болотный туман.
Жители Фудум Чямши стекались к алтарю с подношениями на руках, распластывались на земле, закатывая глаза и бормоча молитвы, и исчезали, влекомые толпой, как пестрая галька — морским прибоем. Уличные акробаты и заклинатели огня развлекали зевак, а лоточники выкладывали сласти, зорко поглядывая, чтобы ни одна грязная ручонка не стянула что-нибудь задарма.
Лука бродил среди толпы, жадно вглядываясь в лица, вслушиваясь в звучание чужой речи. Он поднял с грязной земли смятую и опаленную купюру (фальшивые деньги сжигали в ритуальном костре, чтобы мертвые ни в чем не нуждались) и усмехнулся: судя по числу нулей, на том свете дикая инфляция. Традиции, которые существовали в этих широтах тысячи лет, не исчезли под безжалостным натиском технологий. Более того, они странным образом переплетались с современностью: многие из жителей больших портовых городов — не чета местным голодранцам — давно завели виртуальный замогильный счет и выплачивали умершим родственникам ренту в криптовалюте, преподносили в дар ценные бумаги. На специальном домене родственники регистрировали на имя ушедших близких электронный ящик, куда в памятные даты высылали письма с фотографиями и обстоятельным перечислением последних семейных событий.
Лука вглядывался в лица людей, безмолвно шепчущих слова молитв: совсем юные и испещренные морщинами, радостные, печальные, задумчивые, подсвеченные пляшущими огоньками свечей. Даже в мире, который насквозь пронизан технологиями и превратился в сплошную симуляцию реальности, тоску человека по ушедшим близким ничем не восполнить. Люди нуждаются в привычном ритуале, который служит эфемерной опорой, помогающей преодолеть животный страх перед последним рубежом. За которым, как был убежден Лука, нет ничего: ни света, ни тьмы, ни разума, чтобы осознать это и отличить одно от другого. Праздник очерчивал тонкую грань между мирами живых и мертвых, даровал надежду на успокоение и близкую встречу с родными, бередил боль потери, притупившуюся в беспросветной рутине будней, и тем самым не только связывал прошлое и настоящее, но и возвращал осознание быстротечности жизни.
Пропуская торжественную процессию облаченных в белые наряды женщин с подносами фруктов в руках, Лука попятился и наступил кому-то на ногу.
— Прошу прощения, — обернувшись, пробормотал он. И обомлел. Перед ним стояла Миа. Разительно изменившаяся с последней встречи, вытянувшаяся, как стебель бамбука, загорелая, с ежиком коротко остриженных волос — но все та же Миа.
Лука порывисто обнял ее. А она, издав тихий грудной смешок, тут же отстранилась, ловко выскользнув из кольца его рук.
— Мои глаза лгут мне: Лукас Вагнер на мусорном острове. Разве это может быть правдой?
— Ты, верно, ошиблась? Мое имя — Лука Стойчев, и я всего лишь матрос на ржавой посудине, которая сегодня зашла в порт. А ты? И где старик Ван? Думаю, в плавучем городе не так много клумб с розами, которые нуждаются в уходе.
В лице у Мии что-то неуловимо изменилось. Улыбка еще доцветала на губах, но взгляд уже стал потухший, затравленный, как у уличной кошки. Она как-то вся подобралась, словно захлопнула дверь и дважды провернула ключ в замочной скважине.
