Там был двор, полный людей, которые прыгали, и скакали, и танцевали, и плакали, и смеялись, и дрались, и кричали, и умирали. Дафна сидела в углу у стены. Гвозди росли вверху стены, как цветы, только они были бесцветными и причиняли боль, если попытаться через них перелезть.
Дафна все утро просидела в углу и ни с кем не разговаривала, только смотрела на людей, которые прыгали, и скакали, и танцевали, и плакали, и смеялись, и дрались, и кричали, и умирали.
Две девушки, молодые, хотя возраст по лицам уже не понять, близнецы, беззубые, в свои шестнадцать лет ползающие взад и вперед по серому кратеру, их залитые солнцем лица обращены разве что ко времени после Бомбы и к пустоте; и их глотки булькают и сжимаются от слабоумных речей; и у них большие карие глаза, полные нежности. Варвара и Лейла. Целый день они одеваются и раздеваются, подчиняя одежду и тела друг другу, напевая и завывая из-за своего животного чувства семейной привязанности и судьбы. И медсестра-маори наблюдает, толстая и с неизменной улыбкой, с широко расставленными ногами, большими ступнями, стиснутыми некогда белыми, а теперь желтыми туфлями; с сигаретами в кармане, спичками и ключами; или хмурится и зовет мягким голосом:
– Дамочки из туалета.
И хватает за горловины серые свитеры и людей в них, тащит их к двери, заталкивает внутрь; так, крича на них, насмехаясь над ними, радуясь им, одевая их, как детей, одевает она мир глупых моргающих кукол, способных только вопить мама-мама и мочиться; да пройти полдюжины шагов, без направления и цели; и медсестра-маори с глазами цвета ручья и приплюснутым носом, думает: У меня будет сотня младенцев, и моя бабушка станет их нянчить, эх, под северным солнцем.
Так проходило одно утро, и каждое утро, и день; и проходили вроде люди, становясь нежными и дружными, как старые луковицы, не обещавшие дать цвет, выброшенные на свалку и утонувшие в грязи и слепоте, чтобы прорасти обособленной группкой темных, трогательных усиков и корней искалеченных цветов: нарцисса, тюльпана и листа крокуса, припорошенного снегом.
И вот ночь. Спальня и застывшие или блуждающие в страхе люди, знающие гору снаружи и бушующие там бури, закутываются в одеяла; все, за исключением Флоренс, которая сидит и расчесывает волосы, называемые серебристыми, спрятанные весь день под красным и синим носовым платком, повязанным на голову; Флоренс говорила о местах на севере и о том, что она там одна сирота, с двухлетнего возраста работает в городских пабах, разливая пиво для грубых и бородатых мужчин; как она, двухлетняя, садится на трамвай в город, пробирается сквозь толпу, но путешествует бесплатно, потому что она Флоренс, двухлетняя, работает официанткой в пабе. И Флоренс, сбрасывающей чары со своих волос до талии и называемых серебристыми, все верят, и никто над ней не смеется и не противоречит ее мечте; как и мечте любого другого человека, кроме жестоких и непристойных, который носит свою мечту, как нежность внутри сердца, чтобы ее согреть, но не делиться.
В то самое время, когда Боб Уизерс бил куклу-преступника, а Питер Харлоу рождественским утром спрашивал: Кто гасит солнце? – на горе, где жила Дафна, тоже было Рождество.
Рождество с сосной, на третий день умершей, поставленной в комнате отдыха в углу и увешанной колокольчиками и звездами, хотя все из бумаги, но она сверкает и
