Тогда власти предписали настоятелю храма, отцу Владимиру Н., следить за Дудко и доносить о его действиях. Благочестивый и богобоязненный отец Владимир Н. не стал «стукачом», поэтому его заменили другим священником. И отцу Владимиру Н. пришлось переезжать с насиженного места, хотя четверо его детей ходили в школу в Гребнево, а двое других еще сидели в коляске. Бедная матушка Валентина! Как трудно ей было менять приходы один за другим, так как супруг ее нигде не желал идти на поводу у врагов Церкви.
У нового настоятеля отца Александра Б. была больная астмой супруга. Детей у них не было, хотя они прожили в любви и согласии уже больше двадцати лет. И вот, несмотря на то, что больная матушка поселилась в сторожке храма у пруда, здоровье ее неожиданно поправилось. Мы их знали давно, так как в Москве мы жили в одном с ними доме. Мы им сочувствовали, видя, как бережет отец Александр свою супругу, возит ее постоянно в Ялту, но ей легче не становилось. А в Гребневе матушка вдруг расцвела и родила двух прекрасных дочек. Счастью супругов радовались все. Я спросила отца Александра:
— За что это, батюшка, на вас тут милосердие Божие сошло? Каких чудесных детей вам Бог послал и матушке здоровье возвратил!
Священник таинственно улыбался, прикладывая руку к сердцу и склоняя голову… Он тоже не угодил властям, и его сменили на другого.
Третий священник избрал себе в духовники моего отца Владимира. Он приезжал к нам в Москву на квартиру и со слезами долго исповедовался у моего батюшки.
— Что делать? Как быть? — говорил он, одеваясь в прихожей.
— Поступай так, чтобы совесть твоя была спокойна, — слышала я строгий голос моего супруга.
Отец Георгий не выдержал и слег в больницу надолго с тяжелым инфарктом.
Прислали четвертого настоятеля. При нем отца Димитрия Дудко арестовали. Был обыск, все в его сторожке перевернули. Напуганная староста долго жгла духовные книги среди могил кладбища. Они не горели, видно, сырые были. Обугленные по краям страницы листал ветер, мочил дождь. Я их просмотрела слегка: то были листки «самиздата» моего папочки. Юродивая нищенка Люба подобрала их и сказала мне: «Какие святые тексты, а никто их не берет…». Все это было так печально.
А со старосты храма потребовали (как будто отдел архитектуры), чтобы разобрали по кирпичикам всю пристройку к сторожке, в которой проживал отец Димитрий. Тридцать лет это строение никому не мешало, а тут его разнесли по щепкам. Перекопали глубокий подвал, искали какие-то установки, посредством которых отец Димитрий мог бы иметь связь с заграницей. Конечно, ничего не нашли, кроме запаса картошки на зиму. Но разломанная наполовину сторожка, обгорелая внутренность храма — вот та грустная картина, которая была перед годами «перестройки».
События последнего года жизни моего отца… О, как это тяжело вспоминать! Ведь папа всю мою жизнь был мне вместо духовника, был моим другом, советчиком, опорой и утешителем. Я привыкла раскрывать пред ним свою душу, я уходила от него всегда успокоенная и радостная. Я знала, что папа помолится и все наладится, горе пройдет. Но подходил к концу девятый десяток жизни дорогого моего папочки. Он чаще и чаще жаловался на то, что его память ослабевает все сильнее. Мы не обращали на это внимания, считали ослабление памяти возрастным явлением. Однако деятельность папы как проповедника Слова Божия подходила к концу. Мы замечали, что он уже не принимает участия в семейных разговорах, сидит молча, будто углублен в свои мысли, забывает о сказанном. Он жил с Любочкой и ее мужем, Федя уже служил в армии, Сима учился в Загорске, Катя уехала в Киев.
Внуки стали бояться оставлять дедушку дома одного. Он любезно открывал дверь всякому, а потом, бывало, спрашивал у внуков: «А как их зовут, которые к нам пришли?». Как-то я собрала на кухне обед, пришла звать к столу дедушку, который занимался с симпатичным молодым человеком, оделяя его книгами из своей богатой духовной библиотеки. Папочка пошел за мной, сказав гостю: «Вы уж сами подберите себе интересующую Вас литературу». Мы еще ели, когда гость стал прощаться. Я пошла закрыть за ним дверь и увидела, что он уносит тяжелую, полную сетку книг. Вернувшись в кухню, я спросила отца:
— А ты, папочка, записал за этим человеком взятые им книги? Папа ответил:
— Не надо записывать, он честный, всегда возвращает. Да я и забыл, как его зовут.
Люба с отцом Николаем (моим зятем) стали замечать, что книги тают, полки пустеют. Дедушка начал путать московские улицы, по которым все годы ходил.
