Нам, «старикам», это удавалось — главным образом, благодаря большому опыту. А молодых, которые прибывали к нам из пополнения, в нелетную погоду просто не выпускали.
В октябре 1942 года я получил повышение: меня назначили командиром звена. В моем подчинении оказались два молодых экипажа — летчик Робуль и штурман Бикмуризин, летчик Коваль и штурман Самыгин. Откровенно признаться, до тех пор я избегал назначения на командную должность. И не только потому, что это связано с ответственностью за людей. Неловко было, что придется командовать людьми более опытными в боевой и лётной работе, чем я. Теперь иное дело. Для моих подчиненных я был не только старшим по должности, но и опытным боевым командиром, у которого можно кое-чему поучиться.
Оба экипажа мне нравились своей старательностью. Я предостерегал молодых летчиков от опасностей, с которыми они встретятся, непременно беседовал с ними перед каждым боевым вылетом, рассказывая о неожиданностях, подстерегающих летчиков на маршруте и над целью. С удовлетворением ощущал, что мои советы идут на пользу молодым товарищам.
Первое время новичкам часто приходилось скучать. Их долго не выпускали на боевое задание. Штурманов готовили тщательно, они летали отдельно от своих экипажей — со мной или с другими летчиками, а пилоты в это время сидели без дела.
Позже этим экипажам стали доверять несложные боевые вылеты, но в случае плохих метеорологических условий они оставались на земле. Со временем мы их приобщали к боевой деятельности, постепенно усложняя задания.
Робуль обладал неиссякаемой энергией, находчивостью и большим чувством юмора. Сначала он присматривался ко мне и как будто побаивался, но постепенно привык и однажды отважился даже на озорной поступок.
…Ввиду плохой погоды был дан отбой, и мы рано легли спать. И только я начал засыпать, а мне всегда это стоило большого труда, слышу, кто-то на скрипке, на одной струне, тоненько и тоскливо наигрывает мелодию песни беспризорных начала двадцатых годов: «Позабыт, позаброшен с молодых, юных лет…»
Я не вытерпел, встал и выглянул в коридор — всё тихо, никого нет. Ну, думаю, послышалось. Снова лег. Через несколько минут мелодия повторилась. Меня зло взяло: какой же это бездельник тут упражняется?! Выглядываю — опять никого. А когда заныло в третий раз, выскакиваю из комнаты в одном белье и прямо к дневальному, который сидит в конце коридора у лестничной площадки.
— Кто здесь пиликает?
— Не знаю, товарищ майор.
В это время из-за угла выходит Робуль со скрипкой и смычком в руках, как-то виновато и вместе с тем лукаво улыбается и говорит:
— Это я, товарищ майор.
Будь на месте Робуля кто-то другой, я устроил бы виновнику разнос, но его улыбка меня обезоружила. Я спросил сердито:
— Зачем ты это делал?
— Чтобы обратить на себя внимание, товарищ командир.
— Другого способа не нашел?
— Разрешите мне поговорить с вами.
— Ну, пожалуйста. — Я пожал плечами. — Пойдем ко мне.
Мы зашли в комнату, и Робуль открыл мне причину своей хандры. Виновным оказался… я со своей излишней осторожностью. Дескать, мы летаем, громим врага, а он, Робуль, сидит дома, «набирается опыта», и ему больше ничего не остается, как играть на скрипке «Позабыт, позаброшен…»
Я выразил ему сочувствие и обещал поддержку. С тех пор Робуля стали чаще вносить в плановую таблицу, а себя как командира я впервые упрекнул за невнимательность. Должен сказать, что и Робуль, и Коваль, войдя в строй, со временем стали прекрасными летчиками и успешно воевали до самой Победы.
В октябре 1942 года главная задача, которую мы решали в боевом содружестве с другими однородными авиационными частями, состояла в том, чтобы затруднить снабжение гитлеровцев, блокирующих Ленинград. С этой целью подвергались бомбардировкам коммуникации противника, его тыловые авиационные базы.
После одного удачного налета на Смоленский аэродром противник решил нанести ответный удар по аэродромам нашей авиации дальнего действия. Перед очередным полетом командование рекомендовало нам на всякий случай иметь в виду запасные аэродромы. После взлета мы, находясь на маршруте, заметили на фоне угасающей зари летевшие на восток немецкие бомбардировщики. Они шли строем — клином из девяти самолетов, держа курс на Москву. Таких девяток в ту ночь мы насчитали три. Нас удивило, что фашисты ночью на бомбардировку летают строем. Мы предпочитали одиночные полеты, предоставлявшие экипажам большую свободу действий.
Вероятно, гитлеровское командование не доверяло служебному рвению большинства своих летчиков и поэтому предпочитало, чтобы командиры водили их «на привязи».