– Но я вспоминаю жития святых, жизнь Христа. Все это вокруг цветом и светом записано на витражах, камнях и картинах. – Он вскинул руку, словно хотел ухватиться за окна часовни, поймать пальцами луч света и завязать его, точно падающую ленту. – Там есть чудо. Возвышенное ощущение вечности в линиях здания, в лике святого. У меня так же восхитительно не получится. Здесь говорит каждый камень, каждый луч света, а я не смогу, как они.
– Такое красноречие никому не под силу.
– Но если бы я только нашел верные слова…
– Они станут верными, как только ты их произнесешь.
– Это ничего не значит. – Он сложил ладонь в кулак и крепко его сжал. Очень крепко.
– Однако, звучит неплохо, – сказала я. – Ты всегда говорил, что рассчитываешь на большее.
Уголки его рта изогнулись в красивой, пусть и кривой, улыбке:
– Не цитируй меня, сестренка.
– Завтра тебе нужно прочесть проповедь. Об этом мы и поговорим. Одна проповедь. Ее будет достаточно.
– Я все еще не знаю, что сказать.
– Сегодня она вышила Сошествие во ад. Наверно, сможешь поговорить об этом.
– Фейри иногда до того буквальные, – он тяжело и протяжно вздохнул. – Я пытался объяснить боль от разлуки с Господом. Объяснить ад как разлуку, пустоту, забвение. Изгнание за пределы Божественного присутствия, за пределы сияния Его силы…
– А она хотела слушать о неугасающей сере? – я закатила глаза. В нашем детстве подобные проповеди происходили каждое второе воскресенье, ведь отец любил Мильтона[39] так же, как и Кальвина [40]. – Как там… «Где мира и покоя нет, куда надежде, близкой всем, заказан путь [41]»?
– Да, тот самый «Потерянный рай». Но потом мы заговорили о Сошествии во ад, и я признался, что этот сюжет изображают реже, поскольку некоторые считают, что мы, зная об искуплении, которое получим после смерти, становимся беспечными. Глупо было такое говорить.
Я издала поддразнивающий смешок:
– Богослов из тебя лучше, чем миссионер.
– Ее это тоже позабавило.
– Но раз ты говорил об аде, то должен был упомянуть и о рае, – сказала я. – Ты всегда можешь просто рассказать притчу. Взять тот отрывок из Матфея. О Царстве Небесном.
– Я сам его толком не понимаю.
– А у меня ощущение смутное, но более неотложное, – решительно произнесла я, – мы должны поесть. После станет легче думать. Мне ли не знать, я почти ничего не ела за чаем.
Я встала и подняла с пола трость. Взгляд ее гранатовых глаза впился в меня, когда я протянула руку, чтобы помочь ему встать. Он покачал головой, отказываясь от моей помощи, но трость взял и, кряхтя, поднялся. Лаон держался на ногах до того нетвердо, что я даже подумала: «Не пьян ли?»
Я распахнула дверь часовни и прямо на пороге обнаружила тяжелый от жареного мяса и пирога поднос.
– Саламандра, разумеется, – пробормотал Лаон, читая записку. – Как всегда.
Мы устроились в крошечном притворе часовни, превратив заваленный бумагами письменный стол в обеденный. Учитывая непродуманность этого сооружения, я гадала, не располагалась ли здесь келья отшельника, в которой замуровали какую-нибудь средневековую даму, давшую обет провести жизнь в одиночестве и непрестанно молиться. В нашей старой церкви была стена, которую отец, поддразнивая нас, называл останками такой вот варварской тюрьмы и спрашивал, не желает ли кто-нибудь вкусить уединения.
– По крайней мере, здесь нас не подслушают, – сказал Лаон.
– А те птицы снаружи, – вспомнила я призрачных созданий с волочившимися по земле длинными хвостами, – разве они не слушают?
– О, птицы хуже прочих, но они не… – он нахмурился.
– Совсем рядом. Во дворе.
Лаон пожал плечами, потом вздохнул, потер глаза тыльной стороной ладони и сдался:
– Неважно. Я, наверное, не обратил внимания.
Мясо остыло, но комковатый студенистый соус все еще хранил тепло. Посыпанные травами клецки блестели от жира, обещая соответствующую тяжесть в животе. Жареные овощи бесформенной оранжево-желтой массой лежали рядом с толстой коркой пирога. От такой еды невольно почувствуешь тоску по дому.
Брат посыпал все солью, бормоча молитву и крестясь.
– Лаон, – сказала я, набивая рот клецками и подливкой. Хотелось задать вопрос как можно небрежнее, – а что случилось с Рошем?
– Что ты имеешь в виду?
– Именно это – что с ним случилось? Никто мне не говорит. Давенпорт только повторяет, что мне опасно это знать и…
– И я не знаю.
– Не знаешь?
Он вздохнул:
– Есть много вещей, о которых мне неизвестно, Кэти. Мне не рассказывали, что случилось с моим предшественником. Первое время я полагал, что он просто умер от какой-то экзотической болезни, как это случается с миссионерами. До сих пор предпочитаю так считать. Это самый простой ответ.
– Но ведь это не так, верно? – спросила я. – Ответ простой, но не правдивый.
Брат покачал головой, хотя я и не поняла, на что.
– А как же его вдова, Лаон? Какой же ответ дали ей, пока она спокойно ждет в Англии? Она хотя бы знает, что ее муж мертв?
– Я не знаю, что сказали Элизабет Рош.
Элизабет Рош. Так вот как ее звали. Я старалась не показывать брату, что он нечаянно дал мне еще одну подсказку.
