Он не имел оружия, если не считать ножа в потертых кожаных ножнах и крепкого дубового посоха, которым вполне можно оглоушить какого-нибудь зверя, а уж волка – точно. Отшельник носил обмотки, чтобы удобней было пробираться через заросли, на ногах у него были лапти, а на голове – войлочный колпак, прикрывающий длинные, изрядно поседевшие волосы.
– Ты как сюда попал, отрок? – Отшельник наконец рассмотрел, кто перед ним.
Рассмотрел и чрезвычайно удивился. Он сразу сообразил, что юнец не крестьянский сын, не холоп и не смерд. Одежка у юнца, хоть и немного поношенная, была не дешевая; да и щегольские сапожки из тонкой, хорошо вычиненной кожи с низкими голенищами подсказывали, что их обладатель явно высокого происхождения, не меньше, чем купеческий сын. Но что он делает в таком отдалении от обжитых мест?
Истома замялся. Сказать правду он опасался, а врать отшельнику, святому человеку, не хотелось. Но и сказать, что заблудился, не мог. Ему сильно не хватало человеческого общества. Поэтому встреча с отшельником очень обрадовала юного боярина.
– Случайно, – уклончиво ответил Истома.
– Так это, значит, ты занял пещерку безвременно усопшего Захарии?
Отступать было некуда, и юный боярин ответил:
– Да, я.
– Неужто потянуло к святому подвижничеству? – удивился отшельник. – В такие молодые годы…
– Нет. Так вышло… – коротко ответил Истома.
Отшельник понял, что молодой человек не хочет рассказывать истинную причину, которая привела его в глухомань, и решил больше не расспрашивать. Время придет – сам все поведает, без принуждения.
– Что ж, будем знакомы. Меня зовут Феодосий. А как тебя кличут?
Юный боярин не стал кривить душой. Отшельнику точно ничего не известно о последних событиях в Колмогорах, поэтому он мог открыться ему вполне безбоязненно.
– Истома, – прозвучало в ответ.
– Вот и добро. Будем знакомы. Я тут живу неподалеку, не угодно ли пожаловать в гости?
Судя по складной грамотной речи, отшельник и впрямь был когда-то высокого звания и положения, чему Истома нисколько не удивился. Он знал, что иногда от мира удаляются не только люди бедные, которых сильно потрепала жизнь, но и родовитые бояре. В новгородских пятинах этому уже были примеры.
Истома колебался недолго. Приглашение отшельника ничем ему не грозило, а беседа могла согреть его и оживить опустошенную душу. Но тут на глаза юному боярину попался медведь, который бродил неподалеку, время от времени с интересом посматривая в сторону людей. Страх снова ожил в душе Истомы, и он невольно побледнел.
Заметив его испуг, отшельник добродушно рассмеялся:
– Да ты не бойся, Медведко – это его имя – добрый, своих не трогает. Он уже обнюхал тебя и принял вполне благодушно, что меня радует. Значит, ты добрый человек. Я нашел его совсем крохотным, со сломанной лапой. Выходил, вырастил, и теперь он мне первейший друг и товарищ. Увязался за мной, ходит везде, как щенок. А я и радуюсь – Медведко вон какой большой и грозный вымахал, все зверье отпугивает. Волков здесь и росомах много. Я кормлю его медом – уж очень он большой сластена. А бортей[85] здесь хватает, мы с Медведкой всю зиму лакомимся.
Истома согласно кивнул, они спустились к самому берегу реки, где среди негустого кустарника оказалась протоптанная стежка, и они направились вниз по течению. Оказалось, что жилище отшельника – такая же пещера, как и та, в которой поселился Истома, – находилось примерно в получасе неспешной ходьбы от ягодника. Медведко сначала было увязался за ними, но затем передумал сопровождать их и вернулся обратно – уж больно голубика, тронутая первыми заморозками, была крупной и сладкой.
Пещера Феодосия была несколько больших размеров, нежели жилище усопшего отшельника Захарии. И обставлена она была лучше, можно даже сказать, богаче. Постелью Феодосию служили покрывающие нары барсучьи шкуры, под которыми даже в большие холода тепло. К тому же они были полезны тем людям, у кого ноют кости в сырую погоду. И самое главное – в пещере была настоящая прочная дверь, установленная на косяках. И она запиралась снаружи на тяжелый навесной замок, а изнутри на прочный дубовый засов. Создавалось впечатление, что отшельник кого-то или чего-то боялся; скорее всего, лихих людишек, которые могли промышлять даже в этой глухомани.
Впрочем, вскоре все разъяснилось. Или почти все. За нарами, на двух железных крюках, вбитых в стену пещеры, висело богатое воинское снаряжение: бахтерец[86], небольшой круглый щит, меч и обтянутый темно-лиловым бархатом сагайдак, в котором находился добрый лук и стрелы. Внизу, под оружием, на самодельном табурете, высился словно купол храма надетый на подставку стальной шелом[87], украшенный серебряной насечкой.
