Предвидя катастрофу, гитлеровцы под прикрытием сильных подвижных арьергардов начали выводить обильно оснащенные техникой части на главные магистрали, чтобы как можно быстрее совершить стремительный прыжок на запад. Кроме того, в связи с тяжелой обстановкой, сложившейся для противника в районе восточнее Можайска, надо было перебросить туда часть свежих войск, чтобы дать возможность вывести основные силы из Рузского выступа, попадавшего под угрозу окружения, и укрепить положение на Можайском направлении.
Разгромив вражескую группировку в районе Горбово, Доватор повернул колонны своих дивизий на северо-запад и, взяв направление на Тростянское, пошел с короткими передышками форсированным маршем параллельно отступающему противнику.
В лицо хлестала свирепая декабрьская вьюга. Обходя минные поля, колонны шли прямо через густые заросли. Лев Михайлович ехал в голове дивизии Тавлиева. Кони, проваливаясь в твердый глубокий снег, ранили ноги и оставляли за собой кровавые следы.
Доватор часто спешивался и поглядывал из-под папахи, как разгулявшаяся поземка жадно зализывала пятна крови на снегу. Сжимая обветренные губы, он резким взмахом руки подзывал неутомимого начальника штаба и отдавал все новые и новые приказания:
- Пошли офицера связи к командиру дивизий: полки не растягивать, колонны вести плотней, раненых и больных - на сани, теплее укутывать. Ни одного обмороженного, ни одного отставшего.
Офицеры связи беспрерывно мчались вдоль колонн из конца в конец, меняли уставших коней и снова скакали.
В этом походе их обязанности были особенно тяжелыми. Вереница всадников растягивалась на несколько километров, обскачи-ка по сугробам такую махину! Бойцы от усталости валились на снег и засыпали на малых привалах как мертвые.
- Нужен отдых, товарищ генерал, - скрипя мерзлыми валенками, говорил Шубин.
- В Терехове привал пятьдесят минут. Не больше! - сказал сухо генерал.
- До Терехова еще пятнадцать километров!
- Значит, пройдем пятнадцать. Гвардия, да чтоб не прошла!
Доватор с невероятной по такому пути быстротой продвигался вперед и вперед, преодолевая все трудности и не отставая от танкистов. Разведка ежечасно доносила, что противник идет, не останавливаясь ни днем, ни ночью. В районе Тростянское все забито войсками и техникой немцев.
- Как же не спешить, Михаил Павлович? - говорил Доватор Шубину. Настала самая веселая пора: бить! Да так бить, чтобы навсегда запомнили, что такое Москва!
- Спешить-то надо, Лев Михайлович, да в конце концов мы и неплохо идем. Но уж очень трудно...
- А где, на какой войне было легко? - настойчиво спрашивал Доватор.
- Во Франции немцам было легко. Не война, а прогулка с шампанским.
Шубин задорно шлепал рукавицами и, поглядывая на Доватора, усмехался. Он любил его подзадорить.
- Но у нас, Михаил Павлович, не Франция, а Россия! Какое может быть сравнение?!
- Ты же спрашиваешь, где было легко воевать? Вот я и ответил.
- Да там была не война, французов предала кучка негодяев! возмущался Доватор и снова, обращаясь к начштаба, приказывал: - На привале рацию с капитаном Кушнаревым вперед на двух танках. Развернуть в районе Пашково. К прибытию передового отряда иметь полные, уточненные данные о противнике. В Коробове сбор командиров дивизий, полков, начальников штабов и политработников. Срок для объявления приказа и совещания - двадцать минут. Помпохозам прикажи заложить в кухню порцион и варить на ходу. На привале тотчас же кормить людей. Старшин вперед - искать фураж. Сам не ешь, а коня накорми. Правильно я говорю, Сергей? - лукаво посматривая на коновода, спросил Лев Михайлович.
- Так точно, товарищ генерал. Конь как душа - покорми и трогай не спеша.
- Я тебе дам не спеша... - погрозил Доватор.
Шли уже четвертые сутки после начала операции. Буран стих. На просеках танки грузно давили толстый слой снега. Бездорожье задерживало их движение, и они начали отставать. На заболоченных местах приходилось делать гати и строить мосты. Вьюги снова сменились морозами. В голубом небе тонко курилось синеватое зарево. Конница, дробя белые горбатые сугробы, все шла и шла, останавливаясь лишь на короткий ночлег. Лагерь растягивался тогда на много километров вдоль просек и лесных дорог. Несмотря на усталость, кавалеристы, поблескивая клинками, звонко секли застывший на морозе кустарник и ветками кормили измученных коней. Иногда слышались смех, шутки и приглушенные, бодрящие душу песни.
Между деревьями ходили патрули, выискивая нарушителей маскировки, пытавшихся втихомолку развести костерок. Ругаясь беспощадно, они тут же затаптывали дымящиеся головешки.
- Да ты что, приказа не знаешь? - напирал Торба на Шаповаленко.
- Да я же у кусте, - оправдывался Филипп Афанасьевич.
- Смотри, як бы там голова не осталась. Не чуешь, немец летает, как коршун, заглядывает под каждое дерево? Клюнет носом, вот тогда будешь знать!
- Нос его до мене еще не дорос. Дам винта, воткнется в землю. Кончилось его згаление, бомбить, як дурней, - храбрился бывалый солдат. Не пужай!