Сималь сидела на краю обтянутого шёлком ложа, и раскачивалась, как старуха Мезеш — девушка не раз и не два видела, как дряхлая, безумная карга, отжившая свой век, с кожей, растрескавшейся, как сливы под солнцем, легонько покачивалась, туда-сюда, что бы она не делала. А теперь самой Сималь хотелось качаться — и это было страшней всего.
Конечно, есть в Тартааше девчонки, что охотно поменялись бы с ней, приняли её участь — почётно попасть в гарем эмира, почётно, но вот почётно ли попасть в гарем Джаншаха? Эмир был известен своей капризностью и жестокостью: захочет, прирежет, захочет — обесчестит и на улицу выкинет. Кому она будет нужна — испорченная, осквернённая, отвергнутая?
Нет, ни одна девица в здравом уме не возжелала бы ласки Джаншаха.
Мерное движение заменяло потребность думать. Взад-вперёд, взад-вперёд, и страшные, чёрные Врата Поступка, что маячат перед ней, будто отодвинулись, утонули в туманной зыби. Голову ужасно ломило, словно её кто-то сжал, пытаясь раздавить. Боль расползалась жадной, ядовитой змеёй от виска к затылку, плеснула огня в глаза, постреливала в ухо. Неужто выхода совсем, совсем у неё нет?
— Я не хочу, — шептала Сималь, — не хочу. Лучше я убью себя.
На миг она и впрямь представила, как это будет: соорудить петлю из ткани, захлестнуть… за что её зацепить? А впрочем, вот — за светильники на потолке. Как только фантазия стала осуществимой — она приблизилась, стала страшной. Если вешаться — то надо быстро, резко, чтобы хрустнула, сломалась шея, иначе долго будет висеть, мучиться… Язык вывалится, ты попытаешься снять петлю — но не сможешь… Теперь Сималь смотрела на светильники, не могла отвести взгляд.
А ещё говорят, что повешенные непременно обгаживаются.
Сималь передёрнуло.
«Тогда нож», — подумала она.
Ножа у неё не было — но ведь можно попросить его, например, чистить персики.
Холодное, острое лезвие входит в грудь. Направить его правильно — между ребрами. Напротив того самого горячего, что вздымается, колотится и захлёбывается в груди.
И вновь картинка была до ужаса, болезненно яркой: вот, она приставила лезвие, колеблется… Чтобы не передумать, резко вгоняет в грудь. Оно идёт плохо, туго — куда больнее, чем ей казалось. И тут, в последний миг, когда уже ничего не изменить, к ней приходит ужасное, звериное, отчаянное желание жить. И она лежит в луже тёмной крови, и умирает — и последняя её мысль: «какая дура!»
Вдруг ей показалось, что её голова лопнет — и ей совсем не придется ничего решать.
И тогда ей явился Он.
Это походило на видение: когда человек находится на грани жизни и смерти, его часто посещают безумные мысли, странные образы, поразительные по своей смелости мечты — и самые глупые надежды.
Её надежда была в облике Льва.
Лев был огромным и золотым, и он него исходило мягкое сияние, которое смягчило и растворило её боль.
— Не стоит совершать непоправимое, дитя, — сказал Он.
Сималь свернулась клубочком на постели и разрыдалась.
Аррен впервые ехала на лошади так долго (в Келардене на них только изредка катались), что натёрла себе такие места, о которых в приличном обществе даже не говорят. Воины эмира ждали их у холма Смерти. Они сидели на песке, на стёганных покрывалах, или стояли, держа лошадей в поводу. Лошади были навьючены, но поклажа была лёгкой — до Яджуидара было недалеко. Южане были одеты в мелконаборные кольчуги, скрытые под джуббами или плащами; на головах были шлемы, внизу обмотанные тюрбанами. Лица были повязаны платками, оставляя лишь яркие, неспокойные глаза — подобные платки необходимы, чтобы не вдыхать мелкую, рассеянную в воздухе пыль.
Джаншах, одетый бедно и неприглядно, легко вскочил на коня и хлестнул его плёткой:
— Вперёд, — только и сказал он.
Ехали до Яджуидара долго.
Ещё нет-нет, да и встречались деревья — настоящие одряхлевшие чудовища — сухая, растрескавшаяся кора, раскинутые скелеты ветвей, вспучившие, разломавшие корку песка узловатые корни.
А потом и впрямь началась пустыня.
Песок, песок, снова волны песка.
Вначале сидели на лошадях, а затем вели их в поводу; солнце окончательно утонуло в абрикосово-кровяном мареве за скалистыми отрогами.
Горы, сколько они не шли, не казались ближе; только выросли вверх, закрывая собой половину меркнущего небосвода. Море было видно едва-едва — ослепляющей полоской; зато скалы придвинулись, нависли. Ветер завывал в ущельях, сметал песок с барханов.
Смерклось; в городе позади зажигали огни. Аррен вдруг подумала, что едва различает своих спутников — они тонули в темноте, как картошка в супе. Темнело тут куда быстрее, чем на Островах. Не успеешь оглянуться — и вот: барханы тянуться смутными тенями, и всё становится неправдоподобным, нереальным; а ещё стало страшно — будто чудища прячутся за каждым холмом, идут у тебя за спиной, а ты их не видишь.
— Но что же едят люди Тартааша? — чуть ли не шёпотом спросила Аррен у Пьерша. — Здесь же один сплошной песок, как в часах — или на берегу реки. Где же квадраты полей, огороды, посеянный лён, рожь или ячмень?
