Начинает светать, и мы заводим дополнительные концы в помощь шкотам, на которые страшно смотреть. Основанные из толстого просмоленного пенькового троса, они вытягиваются как струны, и выжимаемая натяжением смола крупными черными каплями выступает на их поверхности. Обрыв шкота приведет к немедленной потере паруса, а может быть даже и мачты, и тогда судно окажется совершенно беспомощным.
Наступающий день не сулит ничего хорошего. Небо затянуто тучами, барометр по-прежнему медленно и неуклонно падает, девятибалльный ветер ревет в снастях, до предела натягивая паруса. Грозно подымаются над кормой и левым бортом длинные пенные, заламывающиеся гребни. Вода сплошь покрыта белыми полосами. Очередная пачка радиограмм сообщает о дальнейшем движении урагана, его центр уже догнал нас и проходит милях в двухстах севернее, направляясь в обход острова Пуэрто-Рико.
На надстройку поднимается Мельников, он тяжело дышит и, наклонившись к моему уху, кричит:
— Добраться до места течи нельзя! Что возможно, сделали, но вода прибывает! Уже стоит в машине почти по колено! Донка не справляется! Сейчас будем вооружать в помощь ручной насос!
Я молча киваю головой. Все правильно, сейчас больше ничего не сделаешь. Положение неважное. Когда шхуна скользит с волны, крен на правый борт достигает тридцати градусов. Если он будет увеличиваться, придется убирать еще часть парусов, и тогда судно потеряет в скорости, а сейчас самое важное — оставить как можно больше миль между нами и центром урагана. Шхуна идет по 12,5–13 узлов, и, если удастся удержать такую скорость хотя бы до завтрашнего утра, мы выйдем из опасной зоны и сможем заняться ликвидацией течи в более легких условиях. На всякий случай я все же кричу в ухо Мельникову:
— Принимайте все меры к уменьшению поступления воды! От этого сейчас зависит все!
Он кивает и начинает вдоль поручней пробираться к трапу, ведущему вниз с надстройки.
День тянется томительно долго, не принося никаких перемен. Правда, падение барометра прекратилось, но никакой тенденции к подъему пока нет. Центр урагана, по данным метеостанций, уже прошел севернее нас, пересек восточную оконечность острова Куба и движется на Флориду, но ветер не слабеет, и «Коралл», по-прежнему кренясь и ныряя среди громадных волн, мчится вперед.
Выбиваясь из сил, работают на ручном насосе усталые матросы и мотористы. Оба механика и Каримов тоже включились в работу. Но старания понизить уровень воды остаются тщетными. А с кормы нет-нет, да и подходит тяжелый вал, и опрокинувшийся его гребень, точно тяжелый молот, бьет по корпусу судна.
Вечереет, и впереди еще одна бессонная ночь. Сменяя Рогалева на руле, в рубку, куда я заглядываю на минуту, чтобы выкурить папиросу, входит Ильинов. Его лицо осунулось и посерело, одежда совершенно мокрая и, так же как и лицо, пестрит масляными пятнами. Вода в машинном отделении покрыта слоем всплывшего масла и на размахах судна окатывает работающих около насоса людей с головы до ног.
— Как дела? — спрашивает его Рогалев.
— Ничего. Вроде немного понижается, — отвечает Ильинов и в свою очередь спрашивает: — Как слушается руля?
— Бросается к ветру, — говорит Рогалев, — особенно внимательно смотри, когда в корму ударяет гребнем. — И, повернувшись ко мне, спрашивает: — Разрешите сменяться?
— Сменяйтесь, — говорю я, и он, передавая штурвал Ильинову, громко говорит:
— Курс сдал зюйд-вест-тен-зюйд.
— Курс принял зюйд-вест-тен-зюйд, — повторяет Ильинов, впиваясь глазами в картушку компаса.
— Пошел бить склянки, — докладывает Рогалев и выходит в дверь.
— Осторожнее на палубе, — кричу я ему вслед, но он уже меня не слышит.
Когда он добегает до грот-мачты, через правый борт на круто кренящуюся палубу обрушивается поток воды. Рогалев ловко вскакивает на комингс первого трюма и, чтобы удержать равновесие, хватается за крепление вельбота. Вот он уже на носу и, держась за кронштейн, на котором подвешена рында, отбивает склянку. Звука на корме не слышно: он тонет в сплошном гуле ветра и воды. Казалось бы, бессмысленно бить склянки, раз их все равно не слышно. Но каждый сменившийся у руля матрос все равно пробирается на полубак и отбивает положенное число ударов. Пока судно живет и движется, склянки должны отбиваться. Отмена этого привычного правила явилась бы признанием чрезвычайной трудности положения и могла бы посеять в команде ненужное уныние.
В рубку протискивается весь мокрый Сухетский, он отплевывается и ворчит:
— Только ступишь на палубу, как тебя окунает по уши в воду. Нес вам радиограммы, но их, наверное, теперь и не прочитаешь.
Он вынимает из кармана несколько слипшихся листков бумаги.
— Это от «Барнаула», а это с «Касатки», а вот с «Кальмара» и еще одна по-английски, штормовая.
Первой я просматриваю радиограмму метеостанции Кубы: центр урагана приближается к берегам Флориды, должен пройти в районе города Майами, город предупрежден. Центр урагана уже далеко от нас, ночью, а может быть еще на закате, ветер, очевидно, начнет стихать.
