НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ ГАЦУНАЕВ
ПОД ПАРУСАМИ ВЫМЫСЛА
Николай Гацунаев - писатель четко определившегося облика. Разнообразны его человеческие пристрастия и художнические симпатии, многоцветна палитра его изобразительных и повествовательных приемов, изобретательна и чревата неожиданностями жанровая стратегия. Вместе с тем он производит на читателя - чем дальше, тем больше, - устойчивое впечатление: что мол это человек одной раз и навсегда любви, одного принятого курса, одной манящей звезды, одной веры. Человек, на которого можно положиться и который оправдает ваши надежды.
Разумеется, мы говорим здесь прежде всего о чертах писательской личности, а не о том, каков Гацунаев в частной жизни (хотя очень часто творческая индивидуальность напрямую отражает и продолжает обычные, нетворческие качества). Так вот - характернейшая черта писателя Гацунаева - постоянство Главного Жанра и Главных Идеалов. Руководствуясь убеждением, что мир держится на преданности людей друг другу, родной стране, родной земле, Гацунаев утверждает эту свою "руководящую" идею посредством смелых гипотез, относящихся преимущественно к научной фантастике.
И не всякая научная фантастика его устраивает. Меньше всего он технократ, занятый обкаткой неких прикладных изобретений или схоластических концепций. Если уж подбирать ему конкретную узкую специальность в огромном департаменте научной фантастики, то справедливее всего будет остановиться на кресле философа. В главных своих произведениях, таких, как роман "Звездный скиталец", повести "Экспресс "Надежда", "Не оброни яблоко" писатель размышляет над такой сложнейшей мировоззренческой категорией, как время с его многочисленными вероятностями, моральными, идеологическими, экономическими, экологическими проекциями.
Как правило, время врывается в научную фантастику не только на больших скоростях, но и на крутых виражах: его разворачивают, как гоночную машину при смене направлений, его поворачивают вспять, его засылают далеко вперед... И оказывается, что эксперименты со временем могут быть чрезвычайно плодотворными.
Не будем утверждать, будто именно Гацунаев первым отправился путешествовать во времени, со временем, верхом на времени. Путешествие во времени - фантастический мотив, получивший в литературе чрезвычайно большое распространение. В отличие от многих других сюжетных условий, от других исходных "дано" и "требуется доказать", этот мотив открывает перед писателем поистине безграничные перспективы раздумий над вопросами, обладающими вечной, нестареющей злободневностью. Назову только некоторые произведения из числа тех, в которых острый, приключенческий, научно-фантастический замысел сочетается с отнюдь не беллетристической глубиной в постижении действительности.
Итак, вспомним, что к экспериментированию со временем обращались такие признанные классики мировой литературы, как Марк Твен ("Янки при дворе короля Артура"), О. Генри ("Дороги, которые мы выбираем"), Джек Лондон ("Межзвездные путешественники"), Герберт Уэллс ("Машина времени"). Вспомним, что парадоксы времени исследовали корифеи современного научнофантастического романа: Рей Брэдбери ("И грянул гром"), Айзек Азимов ("Конец вечности"), братья Стругацкие ("Трудно быть богом"). Этот список можно было бы и продолжить, упомянув других представителей "сайенс фикшен" XX века.
Вспомним наконец, что эффекты времени в той или иной мере используются - не могут не использоваться - авторами различных утопий и антиутопий, с одной стороны, и сочинителями исторических романов с другой. Обе категории писателей вынуждены путешествовать во времени.
Словом, у Н. Гацунаева были достаточно авторитетные предшественники; и, принимаясь за роман об экспедициях во времени, он принимал на себя весьма серьезные моральные и эстетические обязательства. Не знаю, называется ли это "бросить перчатку". Но убежден: автор "Звездного скитальца" постоянно ощущал как бы давление со стороны собственной совести, чувствовал испытующий взгляд "продолжаемых" классиков. И надо сразу сказать, что обращение советского фантаста к старой традиции не стало пустой претензией. Автор "Звездного скитальца" с первых строк романа обозначил свою творческую позицию, включив в число повествовательных параметров всевозможные установления и законы, сформулированные классикой. Он решительно заявил себя ее учеником и последователем.
