Снова поехали, сосредоточенно крутя педали и не отрывая глаз от промежутка между вершинами гряды. Въехали на перевал, и взгляду сразу открылась бесконечная плоская пустыня по ту сторону, там и сям взломанная острыми скальными гребнями, торчащими над поверхностью, словно спинные плавники чудовищных рыб, плывущих стаей в одном направлении. Прокладывая дорогу, горный хребет, видимо, взрывали: по обе стороны пролома валялись грубо колотые глыбы, съехавшие по склону. Оставили велосипеды у дороги и полезли по скалам вверх, на гребень. Солнце уже лежало на горизонте; весь воздух пропитался красным. Обходя очередную глыбу, вдруг наткнулись на мужчину, сидевшего, закинув полы бурнуса на шею, так что ниже плеч он был совершенно голым; уйдя в себя, он сосредоточенно длинным остроконечным ножом брил лобок. Лишь когда они проходили прямо перед ним, мужчина окинул их безразличным взглядом и сразу снова опустил голову, чтобы с надлежащим тщанием продолжить ответственную операцию.
Кит взяла Порта за руку. Они молча продолжали карабкаться, счастливые, оттого что вместе.
– Закат такое печальное зрелище! – вскоре проговорила она.
– Когда смотришь, как кончается день – всякий день, – каждый раз чувствуешь, что это конец целой эпохи. А если еще и осенью! Тогда это может быть конец вообще всему, – сказал он. – Потому-то я и ненавижу холодные страны, а люблю жаркие, где нет зимы: там приход ночи ощущается как начало новой жизни, будто что-то открывается, а не замирает, не закрывается. У тебя нет такого чувства?
– Есть, – сказала Кит, – но я не уверена, что предпочитаю жаркие страны. Не знаю. Я не уверена… но есть такое ощущение, что… может, это даже и неправильно – пытаться избежать зимы и ночи. Может, если попытаешься, в конце концов за это как-то, чем-то придется поплатиться.
– Да ну, Кит! Не сходи с ума.
Он помог ей взобраться на невысокий уступ. Пустыня лежала прямо под ними, и над ней они были гораздо выше, чем над тем плоскогорьем, с которого начинали подъем.
Она не ответила. И вот что ее печалило: она осознала, что, несмотря на столь частое совпадение мнений, ощущений, реакций, они никогда не приходят к одним и тем же выводам, потому что их жизненные устремления почти диаметрально противоположны.
Они сидели на скале бок о бок, лицом обратясь к колоссальной бездне. Просунув руку Порту под локоть, она положила голову ему на плечо. А он лишь сидел, уставясь в пространство, смотрел, смотрел, потом вздохнул и наконец медленно покачал головой.
Именно такие места, как это, и именно такие моменты он любил больше всего на свете; она это знала, знала и то, что они его радуют еще больше, если ему удается видеть и переживать их вместе с нею. Он отдавал себе отчет в том, что те самые наплывы безмолвия и моменты растворения в пустоте, которые его душу трогают, ее зачастую пугают, но терпеть не мог, чтобы ему об этом напоминали. В нем словно бы каждый раз заново пробуждалась надежда, что однажды и она тоже, как он, будет тронута самим этим уединением, безлюдьем и близостью к вещам, имеющим касательство к бесконечности. Он часто говорил ей: «В этом твоя единственная надежда», и всякий раз она не могла понять, что он имеет в виду. Иногда ей чудилось, будто он хочет сказать, что это
– Посмотри туда! – внезапно сжав его руку, прошептала она.
Всего в нескольких шагах от них, неподвижный настолько, что они его сначала не заметили, почти слился с утесом араб почтенного возраста; он сидел, по-турецки скрестив ноги и закрыв глаза. На первый взгляд могло показаться, что он спит, пусть даже и в столь неудобной позе, поскольку он ничем не выдавал того, что знает об их присутствии. Но потом они увидели, что его губы чуть заметно шевелятся, и поняли: старик молится.
– А хорошо ли, что мы вот прямо так на него смотрим? – очень тихо сказала она.
– Ничего, нормально. Просто будем вести себя тихо.
