Судья быстро встал и вышел в столовую, но, судя по долетавшим оттуда возгласам, утихомирить жену было не так-то легко.
Когда он вернулся, Элеонора сказала:
– Боюсь, мне не следовало приходить сюда.
– А, пустое! – досадливо отозвался он. – Вы правильно сделали. – Усевшись на прежнее место, он снова прикрыл лицо ладонью. – И Диксон все знал… Мне придется поставить вопрос ребром. Преступление совершил ваш отец? Это он убил Данстера?
– Да. Если считать происшедшее убийством. Но это был несчастный случай, папá просто вышел из себя… Невозможно представить, как Данстер действовал ему на нервы! – с жаром сказала Элеонора, но сама поняла, что все ее оправдания звучат нелепо, и горестно вздохнула.
– Откуда вам это известно?
Судья спрашивал ее словно по обязанности, и в его голосе можно было уловить сочувственные нотки. Хотя Элеонора заранее приготовила себя к тому, что услышит подобные вопросы и должна будет ответить на них, она говорила точно сомнамбула:
– Я зашла в комнату к отцу после того, как он ударил мистера Данстера. Тот лежал без признаков жизни, и мы испугались, что он умер… Он и вправду умер.
– Какова роль Диксона? Он не мог ничего не знать. Иначе откуда взялся ланцет с его именем?
– Отец сходил к Диксону, разбудил его, и Диксон пришел с ланцетом… чтобы пустить кровь, вероятно. Вам довольно того, что я сказала? Мысли путаются. Но я отвечу на любой вопрос, если невиновность Диксона еще не очевидна.
По ходу разговора судья все записывал на листке бумаги. Ее последние слова он оставил без внимания и какое-то время сидел совершенно неподвижно. Потом начал быстро что-то писать на чистом листе, то и дело сверяясь с предварительными записями. Минут через пять он вслух зачитал все факты, изложенные Элеонорой и облеченные им в стройную и юридически правильную форму. Попутно уточнив пару мелких деталей, он зачитал ей окончательный вариант ее заявления и попросил его подписать. Она взяла перо, но рука ее в нерешительности застыла над бумагой:
– Это не будет предано огласке?
– Нет, я позабочусь о том, чтобы никто, кроме министра внутренних дел, не прочел бумагу.
– Благодарю. Я не решилась бы сделать признание, если бы все не зашло слишком далеко.
– Таких, как Диксон, еще поискать, – вполголоса произнес судья, запечатывая конверт с ее заявлением.
– И не найдешь, – подтвердила Элеонора. – Я не знаю, кто еще способен на такую преданность.
Обоим одновременно пришло в голову, что в ее словах можно усмотреть намек на известный им пример недостаточной преданности. Они невольно переглянулись. После неловкой паузы первым нашелся судья:
– Элеонора!.. Надеюсь, мы друзья?
– Да. Друзья, – тихо и очень печально согласилась она.
Ему тоже отчего-то стало грустно, и, чтобы ничем не выдать своего чувства, не до конца понятного ему самому, он завел светский разговор:
– Где вы живете теперь?
– В Ист-Честере.
– Но вы бываете в Лондоне? Непременно дайте нам знать… когда надумаете приехать. Леди Корбет захочет посетить вас. Честно говоря, не понимаю, зачем откладывать. Я хоть сегодня привезу ее к вам. Что скажете?
– Спасибо. Я немедленно возвращаюсь в Хеллингфорд. То есть сразу, как только получу от вас помилование для Диксона.
Он чуть заметно улыбнулся ее наивности:
– Помилование направляется шерифу, который следит за исполнением приговора. Но, заверяю вас, оно будет направлено безотлагательно. Считайте, что шериф уже получил его.
– Покорно благодарю, – сказала Элеонора, вставая.
– Ну хотя бы позавтракайте! Если вы не в настроении знакомиться с леди Корбет, вам подадут завтрак прямо сюда, в кабинет. Вы ведь еще не ели?
– Нет, спасибо, это лишнее. Вы очень добры, и я рада была повидаться с вами. Впрочем, есть еще кое-что… – сказала она, запнувшись и слегка покраснев. – Записка, которую нашли у отца под подушкой после его смерти, – она адресована вам. Многое в ней касается вещей, навсегда оставшихся в прошлом, но мне хотелось бы, чтобы вы по возможности вспоминали его добрым словом… Поэтому я… Если вы согласитесь прочесть ее…
Судья взял у нее письмо и не без волнения прочел.
– Бедняга! – промолвил он, опуская письмо на стол. – Должно быть, он жестоко страдал после всего, что случилось той ночью. И ты, Элеонора, тоже настрадалась.
Да, она настрадалась, и тот, кто сейчас выражал ей сочувствие, приложил руку к ее страданиям, хотя, по-видимому, давно забыл об этом. Вместо ответа Элеонора лишь слабо покачала головой. Потом подняла на него взор – в ту минуту оба уже стояли – и сказала:
– Думаю, теперь мне станет легче. Я всегда знала, что когда-нибудь правда выйдет наружу. Что ж, прощайте – и спасибо вам! Я ведь могу забрать письмо? – спросила она, бросив ревнивый взгляд на записку, написанную дорогим ей отцовским почерком, которая лежала на столе, словно ненужная бумажка.
– О, непременно, непременно! – поспешил исправиться он.
