Классические случаи – очередь или общественный транспорт. Вот уж где наше желание получить только свой кусочек пространства совершенно очевидно. Мы инстинктивно, при первой возможности, отдаляемся от других, садясь на свободное сиденье, если таковое есть и отнюдь не стремимся оказаться бок о бок с другими пассажирами. Поступи кто-либо по другому в нём легко можно заподозрить любителя коктейлей, ведь именно такое смешение чувств (удивление, тревогу, неприязнь и так далее) отразится на лице стесненного внезапным вторжением соседа по сиденью. Оказавшись в очереди (о её феномене с точки зрения социального поведения можно и нужно говорить отдельно) каждый как будто возводит невидимую стену и отвоёвывает себе сантиметры свободы и безопасности, демонстрируя этим, в том числе, своё существование в осязаемом мире. Любопытно, что в западных, в частности в скандинавских странах расстояние между невольными «коллегами по стоянию» всегда больше чем в странах, например Восточной Европы и, тем более Латинской Америки. Да и процент одиноких людей там тоже выше.
Процесс еды звучит просто как гимн обособленности и отделённости от других. Мы не хватаем пищу с чужих тарелок (во всяком случае, в обычной жизни – поведение человека в стрессовой ситуации, например при срыве во время диеты, всегда отдельная тема и здесь она не рассматривается) Трапеза процесс почти интимный и связанный, по большому счёту с нашим поглощением части этого мира, уничтожением его, расширением собственной личности и отвоеванием своего места в мироздании. В связи с этим приглашение к совместному обеду является одним из высших знаков доверия в системе координат межличностных контактов. Этим даётся понять, что сотрапезник не воспринимается как враг и похититель сладости одиночества, ему предлагается, как бы совместно владеть окружающей действительностью, не нарушая при этом, однако, личных границ, обозначаемых столовыми приборами. Перед началом еды вилки и ножи направлены, впрочем, в сторону сидящего напротив, напоминая оружие приготовившегося к битве рыцаря, стул при этом, заметим с улыбкой, отдаленно похож на коня из детских фантазий, на котором некоторые ретивые едоки даже умудряются раскачиваться, словно гарцуя и при этом умело сохраняя равновесие. Так что мы всегда настороже и караул не спит на посту.
Вдумчивый читатель может спросить и непременно сделает это: «А как же любовь? Таинственный магнит, притягивающий к себе тела и души ( в разной последовательности) большей части населения матушки Земли. Разве она не является антагонистом всякого одиночества и разрушителем любых железобетонно-твердокаменных оболочек, воздвигнутых разумом на пути к нашему сердцу?»
Мой ответ будет краток и прост: любовь по сути своей эгоистична. А эгоизм всегда в основе своей содержит одиночество и самодостаточность. При этом я не говорю здесь об эгоизме, как исключительно о качестве отрицательном. Отнюдь нет.
Любовь родителей к детям в большинстве случаев бывает абсолютно искренней, однако, уже наделяя своего ребёнка именем (а иногда и двумя) после рождения, тем самым они отделяют своего сына или дочь от себя, наделяя их правами личности, способной на самостоятельное существование и имеющей свою судьбу (согласно верованиям многих народов). Эгоизм здесь заключается в видении ребёнка продолжением себя и стремлением выделения этого нового своего Я в некую бессмертную сущность, которая продолжается в следующих поколениях, фактически мы ведём борьбу со смертью с помощью наших детей, не давая им выбора и поселяя в них надежды и мечты об улучшенных нас, ныне живущих. Всё это совершенно не отменяет понятия счастливой семьи, где все её члены находятся в полной гармонии и неосознанно принимают эти «правила игры». Любовь же и страсть, приводящая или не приводящая к браку, есть всегда желание признания достоинств собственного я другим, то есть его выделения и обособления по сравнению с иными. Если любовь взаимна, это позволяет двум людям, будучи вместе, сохранять прекрасное одиночество в единстве, объединяясь против всего мира и, при этом подтверждая свою особость любовью партнёра. А далее, по мере развития отношений, возникает упование на бессмертие этих двух одиночеств, чтобы сохранить то лучшее, что уже есть сейчас, то есть себя, о чём и говорилось выше.
Любовь к братьям нашим меньшим сродни ассоциирования себя с Ноем и спасением мира, стремление возложить на себя миссию, доступную лишь великим одиночкам. Нелюбовь к животным – суть то же возвышение себя и подчёркивание собственной значимости, пусть и в отрицательном контексте. Такая нелюбовь часто сопрягается с неприязнью и агрессией по отношению к людям, хотя эта проблема растет из одного корня.
Любовь, доходящая до фанатизма, к известной личности, артисту, музыканту и далее по списку, по сути, является желанием измениться, подняться выше обыденности, стать недосягаемым для других, «обычных» людей и занять своё, огороженное смертоносными для посягателей лучами славы на Олимпе жизни.
