– Лишь бы, – возразил Овидий, – не оправдалась на мне вторая строчка этого двустишия:
Но, заметив, что Тимаген Александрийский и Федр как бы не разделяют общей радости и намерены поздравить его, оставаясь молча на своих местах, он подошел к первому из них и сказал:
– Что думаешь ты обо всем этом, Тимаген?
– Я скажу тебе, – отвечал тот сурово, – словами Публия Вергилия Маррона: бойся данайцев и их даров.
– А я тебе отвечу своим способом, – сказал Федр, когда Овидий обратился к нему с вопрошающим взглядом. – Выслушай следующую басенку Эзопа и заруби ее себе на память:
И Федр повернулся к нему спиной, не прибавив к сказанной им басне никаких разъяснений.
Но Овидий под влиянием волновавшего его в эту минуту чувства не стал доискиваться морали этой басни, приписывая недоверие ее автора его сарказму и резкому характеру; он был занят одной мыслью – увидеть поскорее свою Коринну.
Вместе с тем он торопился сообщить все это жене Луция Эмилия Павла и с этой целью отправился в храм Изиды.
Когда поэт, будучи введен к Юлии, увидел там Деция Силана и Мунация Фауста, то лицо его приняло озабоченное и строгое выражение, так как в эту минуту он вспомнил то, что говорилось в городе о разврате, совершаемом в стенах этого храма; равным образом вспомнил и то, что сказал Федр на вечере Фабия Максима, а именно что жене Луция Эмилия Павла следует вести себя осторожнее, чтобы избежать судьбы своей матери. Под влиянием этих мыслей Овидий готовился сделать Юлии выговор, но она, питавшая к нему дочернее чувство, заметив его неудовольствие и желая смягчить его, встретила поэта его же стихом, сказанным ею притом с обворожительной улыбкой:
Такой выходкой хитрая красавица обезоружила поэта, затем, со свойственной ей развязностью, она продолжала:
– Публий Назон! Наш друг, Деций Силан, преследуя цель, о которой шла речь на твоей вилле, привел ко мне Мунация Фауста, навклера, и вместе с тем члена одной из знаменитых фамилий Помпеи: он готов содействовать осуществлению плана, задуманного Луцием Авдазием.
Овидий, затаив в своей душе неудовольствие и упрек, готовый было слететь с его уст, обратился тут к Децию Силану со следующим вопросом:
– А куда лежит твой путь, Деций?
– В Тирренское море, а оттуда в греческие воды.
– А когда отправляешься?
– Завтра на заре мы уезжаем в Гостию; там ожидает нас судно друга моего, Мунация Фауста.
После этого Публий Овидий Назон сообщил о поручении, данном императором Августом Фабию Максиму, упомянув, разумеется, о том, что и ему приказано отправляться вместе с Фабием, чтобы с ним сопутствовать Юлии в ее переселении в Реджию, и что они также выезжают на завтрашний день.
Тогда Мунаций Фауст позволил себе предложить поэту свое судно.
– Мы все, – сказал он Овидию, – отправляемся в путь в интересах одной и той же личности; не могу ли я отвезти и тебя вместе с Павлом Фабием Максимом на Пандатарию? Моему судну все равно приходится плыть мимо этого острова.
– Как я, так и Фабий Максим, в чем я не сомневаюсь, будет тебе за это очень благодарен.
Юлия, в свою очередь, поблагодарила предупредительного молодого человека.
Затем, обсудив в последний раз некоторые частности общего им дела, отъезжающие стали прощаться с дамами. Юлия просила Публия Назона передать от нее ее матери несколько утешительных слов; Неволея Тикэ со слезами на глазах сказала еще раз прости своему жениху; и Мунаций, Деций и Овидий поспешно вышли из храма.
По их уходе молодая милетская девушка побежала припасть к жертвеннику Изиды, чтобы молить египетскую богиню быть покровительницей в пути любимому ею навклеру и о том, чтобы он поскорее возвратился.
Между более или менее красивыми островками, живописно лежащими и поныне вблизи древней Парфенопы, к юго-западу от нее, в той части прежнего Тирренского моря, который зовется теперь Гаэтским заливом, находится островок по имени Вентотене.
