Он услышал шелест женского платья, приближавшийся к дверям. Молодая девушка сунула скрученную записку за пазуху, между indusiata vestis и subucula[119].
Мгновение спустя в комнату вошла Ливия Августа.
– Ты армянский купец? – обратилась она к мужчине.
– Так меня называют здесь, но я родом парфянин и зовусь Азинием Эпикадом. Недавно я прибыл с востока, и вот товары, которые ты желала видеть.
Ливия стала рассматривать товары и некоторые из них отложила в сторону.
– Вот это я беру, – сказала она купцу— Ступай к моему казначею, старому Амианту[120], он заплатит тебе, что следует.
Эпикад низко поклонился и ушел с остальными товарами, не показывая и вида, что заметил молодую невольницу, бывшую немой свидетельницей покупки, сделанной Ливией Августой.
Невольница почтительно стояла, ожидая услышать от своей госпожи причину, по которой она требовала ее к себе.
Ливия, взяв в руки золотое ожерелье и отдавая его невольнице, сказала:
– Возьми его, дитя, и храни на память обо мне.
Фебе, опустив голову, не решалась протянуть руки, будучи поражена такой щедростью своей госпожи.
– Бери его, девушка, – настаивала Ливия, – в минуту разлуки со мной пусть эта вещь будет знаком того расположения, какое я имела к тебе с той самой минуты, как ты вступила в дом Августа.
– О государыня! – воскликнула молодая девушка с искренней грустью. – Разве мне приходится расстаться с тобой?
– Да, Фебе, но на короткое время. Разве ты не пожелаешь услужить Ливии?
– О, разумеется; но оставить тебя…
– Выслушай. Я хочу доверить тебе одно дело, но такое, которое может быть доверено лишь сердцу, преданному мне…
Фебе слушала, вновь опустив голову.
– Я посылаю тебя на юг Италии, на берег того моря, который недалек от твоей Греции, куда ты скоро возвратишься свободной.
Улыбка сильной радости озарила лицо девушки.
– Но мне необходимо иметь доказательство твоей полной преданности ко мне. Ты останешься, сколько я захочу, у дочери твоего и моего государя, у Юлии в Реджио, и оттуда ты будешь сообщать мне все, что происходит в уме этой несчастной, принесшей много неудовольствия мне и отцу своему, но к которой мы желаем быть милостивы. В состоянии ли ты впредь выполнить такое поручение?
– Разве не тебе я принадлежу? – спросила почтительно Фебе. – Но я охотнее осталась бы в Риме, близ тебя, – добавила боязливо бедная девушка.
– Нет, я желаю, чтобы ты ехала, – заключила Ливия тоном, не допускавшим возражений. – Остальные приказания ты получишь перед своим отъездом.
И, не говоря более ни слова, Ливия, повернувшись к двери, вышла из комнаты.
Медленным шагом возвратилась Фебе в гинекей; рыдая, бросилась она в объятия Тикэ, поджидавшей ее тут.
– Что случилось с тобой, Фебе? – спросила Неволея.
Фебе передала ей подробно свой разговор с Ливией.
Расстроенные происшедшим, обе подруги в немой тоске обнимали друг друга. Первой пришла в себя дочь Леосфена. Как бы припомнив что-то, она ударила себя по лбу рукой и, засунув руку за пазуху, достала оттуда пергамент; подавая его Неволее, она сказала:
– Я забыла об этом; прочти.
Развернув пергамент, Неволея прочла:
«Сестрам Тикэ и Фебе.
Адрамитянин и навклер уже уехали: они клялись вернуться и во что бы то ни стало сделать вас свободными. Фебе так же любима, как Неволея. Не падайте духом и будьте терпеливы; любви все доступно. Я исполню, с помощью богов, обещание, данное мной навклеру».
– Это пишет Юлия, жена Луция Эмилия Павла, – сказала Неволея. – Она не подписала своего имени, но мне знаком ее почерк.
– Но ведь он не застанет уже меня в Риме! – воскликнула с отчаянием Фебе.
Пришла очередь Неволей утешать свою подругу. Неволея же была спокойна за свое будущее, надеясь не столько на обещания Юлии, сколько на предсказание Филезии, фессалийской пророчицы.
Следуя совету Ургулании, Ливия просила Августа о покупке для нее Неволей, и Август, в душе своей благодарный Ливии за ее доброту к его дочери, выразившуюся, как ему казалось, в желании жены его подарить Юлии свою невольницу Фебе, не мог отказать ей в ее просьбе.
Позвав к себе, не теряя времени, Луция Эмилия Павла, Август высказал ему свое желание, равное приказанию, купить у него Неволею; хитрый муж младшей Юлии притворился, что готов угодить императору. Иначе он не мог поступить. Августу было известно его участие в одном из прежних заговоров, и если он не был наказан за это участие смертной казнью, то благодаря лишь своим родственным связям с императорским семейством. Своим отказом в настоящую минуту он не только напомнил бы Августу свои старые прегрешения против него, но и возбудил бы в нем новые подозрения к себе, а этого Луций Эмилий Павел, не чуждый нового заговора, более всего опасался. Поэтому, возвратившись домой, он немедленно приказал отвести Неволею к Ливии; к счастью его, Юлия в это время находилась в отсутствии и, следовательно, ничто не могло помещать ему поскорее исполнить желание Августа.
