Вера в лучшее будущее никогда ее не покидала. Неужели Филезия, ламийская волшебница, о несчастной судьбе которой Тикэ еще не знала, полагая, что она по-прежнему находится в Адрамите, – неужели Филезия, пророчества которой всегда сбывались, ошиблась только по отношению к ней?..
Такого рода рассуждениями милетская девушка поддерживала в себе надежду на близкое счастье.
Ее вера в пророчество Филезии еще более укрепилась в тот день, когда, вспомнив об Азинии Эпикаде, она с указом Августа в руках и с согласия Ливии отправилась в Туллианскую тюрьму, потому что, не будь этого случая, Мунаций Фауст, вмешавшись в народное волнение, которое он возбуждал не столько из участия к судьбе осужденных, сколько из мести к лицам, отнявшим у него любимую им девушку, мог бы окончательно погибнуть. Ничто не ручалось за то, чтобы в таком случае не открылось и участие, которое Мунаций Фауст принимал в предприятии реджийских заговорщиков.
Мы оставили без внимания разговор наших молодых влюбленных при вышеупомянутой встрече, так как нас занимали в ту минуту более важные события; возможно, однако, что Неволея Тикэ напомнила тогда Мунацию Фаусту о том, чтобы он, выждав, пока пройдет суматоха, обратился к Августу с просьбой возвратить ему его невесту на основании хирографа, полученного им от младшей Юлии в храме Изиды.
Вследствие этого Мунаций ждал.
Но это ожидание, к несчастью их обоих, продлилось долго благодаря обнаружившейся соррентской истории, которая окончилась, как известно, осуждением Овидия, Юлии и Агриппы Постума.
Естественно, что эпизод такого рода сильно обеспокоил императорское семейство, и Мунаций Фауст рассудил, что благоразумнее отложить на некоторое время предъявление своих прав на Неволею.
Говор и сплетни, возбужденные тремя почти одновременными ссылками: Овидия, любимейшего поэта всех дам и девиц, Юлии, первой римской красавицы, игравшей главную роль в элегантном обществе всемирной столицы, и Агриппы Постума, считавшегося уже наследником своего деда, усыновившего его для того, чтобы оставить ему свой трон, мало-помалу утихли, и об этих наказаниях, как и обо всем на свете, перестали говорить.
Между тем Мунаций Фауст изыскивал средства быть принятым Августом, и этого, наконец, удалось ему достигнуть с помощью Фабия Максима, который, будучи уже знаком с Фаустом, согласился с большим удовольствием не только представить его Августу, но и ходатайствовать об исполнении его просьбы.
Обнадеживал также первый прием, сделанный ему Августом, который, прежде нежели Мунаций Фауст успел высказать ему свою просьбу, ласково обратился к нему со следующим вопросом:
– Откуда ты, гражданин?
– Из Помпеи, цезарь, города счастливой Кампаньи, которому ты оказал много благодеяний.
– Кто был твой отец?
– Атимет, декурион моей родины.
– Помню его; я видел его, когда, будучи триумвиром, я приезжал в Помпею, чтобы повидаться там с Марком Туллием, отцом римского красноречия.
– Там еще показывают дом этого великого оратора как место твоего пребывания[35].
– Значит, тебе был родственником сенатор Мунаций Планк[36], один из самых близких мне людей, бывший консулом и цензором?
– Да, цезарь, он из нашего рода; он прославил род Мунациев, первый, в качестве сенатора, предложив назвать тебя Августом за твои деяния на пользу отечества и за победу над Антонием.
Цезарь улыбнулся и спросил его, чего он от него желает.
– Я знал, – отвечал ему Мунаций Фауст, – молодую гречанку знаменитого рода, похищенную из родительского дома и увезенную из Греции разбойниками; она казалась мне достойной моей любви, и, хотя она сделалась невольницей, я готов принять ее в свой дом и отдать в ее распоряжение все свое хозяйство и имущество.
– А кто тебе мешает исполнить твое желание, если ты был в состоянии приобрести ее любовь?
– Ты, цезарь.
– Разве она мне известна?
– Она находится в твоем доме.
– Неволея Тикэ? – спросил Август, догадавшись, что речь идет о ней.
– Да, божественный Август.
– А когда и каким образом ты купил ее?
– По письменному договору; вот тебе этот хирограф.
Август взял из рук помпейского навклера письмо Юлии.
Как только он прочел подпись, лицо его нахмурилось, и он, быстро пробежав глазами хирограф и, быть может, не поняв его содержания, возвратил его Мунацию Фаусту со следующими словами:
– Она была женой Луция Эмилия Павла. Имела ли она согласие мужа на продажу своей невольницы?
– Жена Луция Эмилия Павла купила Неволею Тикэ у Торания на свои собственные деньги; кроме того, Неволея Тикэ и по закону сделалась свободной; закон говорит, что невольник, приглашенный господином к своему столу, приобретает свободу, а Неволея ежедневно обедала за одним столом с Юлией.
– Но закон Aelia Sentia запрещает освобождать невольников, не достигших тридцатилетнего возраста, а Тикэ ведь гораздо моложе.
– Этот закон не говорит о невольницах, и, кроме того, никакой закон не может противоречить другому. Как бы то ни было, внучка цезаря отпустила на свободу Тикэ, получила за нее плату и… объявила ее свободной в присутствии моем и inter amicos[37].
