День этот показался Бруно, сгоравшему от нетерпения, бесконечно долгим. Чтобы забыться, он несколько раз перечитал письмо Сильвии: оно было исполнено нежности, клятвы вечно любить его перемежались с обещаниями покинуть вместе с ним этот край. Но Бруно не надо было даже перечитывать эти строки: стоило нащупать письмо в кармане — и волна счастья захлестывала его. На переменках он старался быть возле Жоржа — из опасения, как бы тот снова не подпал под влияние Кристиана. А сам Бруно вот уже два дня искал удобного случая затеять драку с Кристианом. И вечером во время партии в теннис, которая длилась недолго, Бруно обвинил Кристиана и жульничестве, сказав, что он ловко пользуется сумерками. Бруно кричал так громко, столь удачно разыграл возмущение, что вокруг корта столпились любопытные, и выведенный из себя Кристиан в конце концов бросился на него. Бруно только этого и ждал: он дал волю кулакам и дрался с упоением. Появление настоятеля, к сожалению, прервало битву; Бруно вышел из нее с оторванным карманом и разбитым коленом, зато ублаготворенный.
Перед тем как лечь спать, он перечитал в последний раз письмо Сильвии, затем, не раздеваясь, скользнул в постель. До той минуты, когда можно будет выбраться из коллежа, оставался еще целый час, и, хотя Бруно немного беспокоился, он не боялся уснуть. Лежа в притихшем дортуаре, он чувствовал, как счастье, безудержное, счастье, овладевает им. Он вытянулся на спине и, заложив руки под голову, наслаждался пьянящей радостью.
Бруно и представить себе не мог — он, прежде с таким нетерпением устремлявшийся к предмету своих желаний, — что ожидание тоже может быть сладостным. Он не думал ни о чем определенном, не предавался воспоминаниям о поцелуях Сильвии, даже не пытался представить себе, как они проведут время. Он ждал и только ждал. Раньше — не смея, впрочем, надеяться на такую возможность — он часто предавался мечтам о том, что произойдет в ту ночь; когда он не испытает потребности знать, как она кончится. Сильвия будет с ним, но теперь, когда эта ночь началась, мысль о том, что все может сорваться и он не попадет в Булоннэ, даже не промелькнула в его голове.
Он постарался восстановить на мгновение в памяти образ Сильвии, увидел ее красивые умные глаза, ее шею, светлую кожу ее рук. Но ее рот, плечи, тело так и не выплыли из мрака ночи, и это не огорчило его. Услышав шаги настоятеля, совершающего обход, он понял, что ждать осталось еще полчаса.
— Дорогой мой мальчик, — сказала Сильвия, — по-моему, я сейчас засну.
Они неподвижно лежали друг возле друга и давно уже молчали.
— Смотри тоже не засни; не забудь, что тебе скоро нужно возвращаться в коллеж.
Бруно ничего ей не ответил, но нашел ее руку, маленькую и прохладную, и пожал. Он лежал на спине и смотрел на кружок розового света на потолке, образованный лампой, стоявшей у изголовья. Ночь была очень теплая, и в открытое окно влетали бабочки; их диковинные тени плясали по стенам. Одна из бабочек упала на влажную грудь Бруно, да так там и осталась, беспомощно шевеля крыльями. Он чувствовал, как она бьется, но даже не шелохнулся, чтобы сбросить ее. Он как-то не был уверен в том, что это бледное, освещенное лампой тело, которое он видел перед собой, все еще принадлежит ему. Никогда он не казался себе таким далеким, — бесплотный, бестелесный, он парил где-то в высях» перестав существовать и мыслить. Тем не менее с его губ слетали обрывки фраз, но казалось, что это не он, а кто-то другой говорит; как он счастлив.
— Я не хочу возвращаться, — сказал он, а потом добавил: — Все замерло, все… — и несколько раз повторил: — Ты дитя мое, милое дитя.
Он почувствовал, как легкая дрожь пробежала по ноге Сильвии. Волна нежности охватила его.
— Ты счастлив, Бруно? — спросила она. — Мне б хотелось, чтобы ты никогда, никогда не забыл…
Голос Сильвии звучал по-новому, он стал более глухим, более низким, шел, казалось, откуда-то издалека. Бруно слегка повернул голову и вместо ответа прикоснулся губами к темной ямке у плеча. Он закрыл глаза и снова увидел ее лицо таким, каким оно было за несколько минут до этого, когда в перерыве между двумя поцелуями он склонился над ней. Глаза Сильвии блестели, а по щекам медленно текли слезы,
— Ты плачешь? — спросил он, а она, улыбаясь сквозь слезы, ответила ему:
— Да, впервые в жизни я плачу от радости.
«Ты счастлив, Бруно?» Но это было нечто значительно большее, чем обыкновенное счастье, это было блаженство, животворное, безграничное, изумительное, которое, казалось, будет длиться вечно. Тихая радость, переполнявшая его, была сильнее желания, — познать ее можно, только уйдя глубоко в себя. Они с Сильвией, наконец, обрели друг друга и теперь были вместе, но где-то далеко — там, где нет ни слов, ни жестов, ни тебя, ни меня, нет ничего, кроме безмерной, безграничной нежности, ничего, кроме глубокого забытья. Море, прозрачные воды которого несли Сильвию и Бруно, перестало бушевать и теперь убаюкивало их, а они плыли по воле волн. Они все познали, в том числе и то, что смерти не существует.
