Он заявился пьяный днем пожрать. Да, именно пожрать. Кира с недоумением наблюдала, как он схватил кастрюлю с супом с плиты и черпал ложкой прямо из нее. Жрал жадно, как шакал, который не ел много дней и сейчас был в опасности, в окружении охотников, озирался по сторонам. Струйки супа стекали по давно не бритому подбородку и капали обратно в кастрюлю. Вцепился в ручку сковороды и лопал прямо из нее, не положив еду в тарелку, как это делают все нормальные люди. Но что более всего поразило – даже не то, что он не снимал ни пальто, ни шапку и жрал из кастрюли и сковороды, а то, что он остался в черных кожаных перчатках. Кира не могла отвести от них взгляд. Одна рука в перчатке сжимала ложку, опускала ее в кастрюлю, подносила ложку ко рту. Другая рука в кожаной перчатке сжимала кусок ржаного хлеба… Сам он в этот момент как бы растворился в Кирином воображении, будто не было его. Только эти черные кожаные кисти жили сами по себе и пихали еду в рот: левая, правая, рот. Левая, правая, рот. Он напоминал ей фашиста из фильмов про войну.
Ангелина не знала, что делать, ее доводы действовать перестали, разговоры и уговоры, как пар от воды, растворялись в воздухе, не оставляя следа. В один из таких вечеров, придя с работы и застав его за бутылкой, она поняла, что терпение лопнуло, и ей пришлось сказать:
– Пожалуйста, собирай свои вещи и уходи. Я так жить больше не могу.
Кира ничего не успела понять, все произошло очень быстро, – мама уже лежала на полу, из ее губы текла кровь. Тяжелый, увесистый кулак ударил прямо в лицо. Кира расплакалась и закричала:
– Не трогай маму! Ты, гад, не тро-о-ога-а-ай!
Сестра прижала Киру к себе. Ошарашенная Ангелина, вытирая кровь, проговорила четко, чеканя каждое слово:
– Пошел вон! Убирайся немедленно и не возвращайся сюда! Никогда!
Ушел. Мама кинулась успокаивать девочек, что получилось не сразу. Надрывный плачь, а потом шмыганье носами продолжались долго.
