Утро было дрянь, лютый туман над Днепром. Через стылый Днепр буксиренок волочил большую деревянную баржу, а в барже нас, бойцов. Бригада была пешая, стрелковая. Мне полагался конь, я был при штабе полка.
Ветер рванул и унес туман, и омертвели мы от сырого ветра, жестокого, пристального, безрассветного: шине-лишки сношенные, обожженные, призрачные.
В Алешках я — адъютант рваный! — свел своего коня с баржи, на просторный промерзший песок.
Мы должны задержать у Крыма летящую в Крым конницу Врангеля — шли ей наперерез.
Спешили.
Блестящих гнали мы — вшивые!
Рельсы были тусклые, на шпалах лежал бурый конский навоз. Неуклюже и голо чернели на путях холодные теплушки. За теплушками — всяческая поездная дрянь и мусор, облупленные артиллерийские ящики, хомуты, седла, фурманки, истрепанные бездорожьем войны.
Дневальный в шлеме сидел на куче сухого навоза и ел серый хлеб, макая его в кружку с подсолнечным маслом. На коленях бойца лежала винтовка с треснувшим прикладом, с веревкой вместо ремня.
У длинных обгрызенных коновязей стояли тяжелоногие, густогривые лошади, тупо смотрели в загаженную землю и задумчиво вздыхали. Голод застыл в конских глазах.
Артиллерийский эшелон, эвакуированный с фронта, застрял в Дагестане. Сено кончилось. Кормить лошадей было нечем.
Пытливо приглядываясь, пригибаясь набок, Павел Резников прошел вдоль конских крупов и остановился у белоногого мерина. На взъерошенном коне спокойно сидели зеленые мухи. Резников прощупал скакательный сустав, плюсну, пясть, могучие колена, потрогал почку, спину, соколок, потянул челку, посмотрел коню зубы и заглянул под хвост.
Мерин прикрыл глаза. Шевельнуть хвостом у него не было сил.
— Вот конь! Тощий, но ах и конь же! — завистливо прошептал Резников и оглянулся.
За коновязями, вокруг бочонка, на седлах и ящиках, покрытых попонами, сидели артиллеристы, играли в карты.
У Резникова хищно сузились зрачки. Он хлопнул белоногого мерина, выхватил портфель из-под мышки и зашагал к бочонку.
— Позвольте познакомиться! — с ходу сказал Резников артиллеристам, встал, расставив ноги, и раскрыл портфель.
В портфеле было фунта два гвоздей, круглая печать, патроны, литера, большой садовый нож, брошюра с коровьим выменем на обложке, коробка хороших папирос, партийный билет и аккуратно сложенный мандат.
— Угощайтесь, — сказал Резников, протягивая открытую коробку папирос.
Артиллеристы закурили. Резников закрыл коробку.
— А вы? — спросил бородатый артиллерист.
— Я не занимаюсь.
— Зачем же возите с собой?
— Для контакта. — Резников убрал папиросы и вынул мандат. — Скажите, ваши кони подохнут через педелю или, может быть, раньше? — деловито спросил он и покрыл бочонок длинным мандатом.
— Фуража нет, — нахмурившись, ответил бородатый артиллерист и неприязненно взглянул на мандат.
— Вон того, белоногого, — за пять тюков сена?
— А вам, собственно, зачем? Конскими хвостами корабли украшать?
— Для флотского хозяйства, в мандате прописано, — раздельно и внушительно ответил Резников.
В мандате было: заведующий садо-огородным хозяйством Упродкаспфлота военный моряк Павел Резников имеет право личного сношения со всеми правительственными учреждениями и частными лицами и самостоятельного вхождения в контакт с ними на предмет приобретения для хозяйства живого и мертвого инвентаря, а также беспрепятственного передвижения по всем линиям железных дорог и водных путей сообщений, в вагонах и поездах всяких наименований; всем правительственным учреждениям и предприятиям и частным лицам оказывать товарищу Резникову всемерное содействие; противодействие же будет рассматриваться как противодействие интересам Красного Военного флота.
Бородатый прочитал мандат, нерешительно переглянулся с остальными и угрюмо проговорил:
— Берите. Все равно сдохнет. Или крестьянам отдадим.
— А того, крайнего? Вместе с хомутами?
— Может быть, и с пушкой?
— Один капитан предложил мне однажды продать батарею — с лошадьми, снарядами и прислугой! — ехидно сказал другой артиллерист, чином пониже.
— Есть анекдот: "Руки вверх! — Продай наган. — Купи!" — сказал третий.
Резников отступил от бочонка и захохотал. Артиллеристы вздрогнули от неожиданности. Воронье испуганно взмыло над коновязями. Отсмеявшись, Резников начал торопливо пожимать руки артиллеристам.
— Люблю веселых! Айда ко мне! Все! Тут близко, в гостинице. Закусим. Фуража-то у вас нет! — Резников подмигнул и щелкнул себя по шее. — Потолкуем!
Бородач усмехнулся внезапному оживлению у бочки.
— Ты, братишка, видать, из быстрых! — Он внимательно посмотрел на Резникова: литые бедра, обтянутые высокими голенищами сапог, широкоплечий бушлат на полосатой тельняшке, высокий лоб, рассеченный каштановым чубом, и решительный взгляд.
Бородатый поднялся с седла, оправил гимнастерку и неуверенно пробасил:
— Черт с вами, берите! Вместе с хомутом!
У Резникова на станции стояла теплушка с сеном. Он обменял сено на голодных лошадей. Лошадей, хомуты, фурманки, разную утварь, подобранную по разбитым станциям, погрузили в вагон. Так, подбирая упавшее и растерянное, заботливый Павел Резников из ничего упрямо сколачивал хозяйство.