— Коней беречь! — приказал Камбаров и поехал вперед.
Гряда за грядой. Солнце. Пот. Александра Самосад оцепенела в седле. Казалось, в горячей пустыне — только три человека, три лошади; вся жизнь — в них, они бедны и велики; человек горько смотрит на бледную легкость водосборной травы, в человеке осталось одно слово: вода!
Кони ломали стебли — они звенели, рассыпаясь.
— Один глоток! — сухим голосом произнесла Самосад, протягивая руку к спине Камбарова.
— Терпение, Александра Максимовна, скоро будет прохладнее.
Тени стеблей удлинялись. Гряды стали ниже, пригладились; открылся простор.
— Колодец! — хрипло вскричал Табунов и поскакал.
Он спрыгнул с коня и склонился над бедным, неприметным колодцем; от него медленно, мягко отлетели крупные черные бабочки. Темная вода была странно близкой. На воде плавали мертвые жуки-навозники, пауки, жужелицы, скорпионы. Буланый конь сильно тянулся к колодцу, припадая на передние ноги, и тревожно всхрапывал. От воды пахло сероводородом.
Горловина колодца была узкая, оплетенная саксаулом.
— Брошенный колодец, — сказал Камбаров. Он перелил остатки из фляги Александры Самосад в свою флягу, снял с иомуда недоуздок, достал из колодца воду, попробовал и выплюнул: вода была горько-соленая.
— Насмешка пустыни! — сказала Самосад.
— Вымоем коней и сами обмоемся, — сказал Камбаров. — К флягам не прикасаться!
Солнце склонялось к обожженным пескам, смягчалось; тени становились длинными.
— Не буду думать о колодце, — прошептала Самосад. — Не буду — и все. Это просто жидкость для смывания пота.
Она вытягивала из колодца флягу за флягой. Лошади были неспокойны, они били передними ногами песок, просительно, жадно похрапывали, рвались к колодцу. Мужчины расседлали лошадей, протерли подседельные места жгутами из сухой травы, вымыли конские головы и ноги, обмыли конские тела. Лошади влажно заблестели и мгновенно высохли, покрывшись белым налетом: соль.
Когда мужчины облились колодезной водой, и они стали белыми, как статуи. Самосад смеялась, любуясь ими, и кричала:
— И я хочу быть статуей!
Мужчины увели лошадей от колодца, за последний рассыпанный увал. Самосад, раздеваясь, громко спросила:
— А вы не станете подсматривать?
— Станем, — ответил Табунов, — вам будет интереснее!
— Психолог недоразвитый! — отозвалась Самосад, укрепила недоуздок за саксауловое плетение и по веревке недоуздка спустилась в колодец.
— Остроумно! — сказал Камбаров. — Мы не догадались.
От обильной прохлады колодезной воды Самосад испытала такой восторг жизни, что запела без слов: "А-ля-ля-ля-ля!"
Она пела недолго: запах сероводорода стал крепко противным, возмутительным, — Самосад выскочила из колодца, почуяла легкость дыхания и просторов, свежесть обрадованного тела — и заплясала на твердом песке.
— А-ля-ля-ля-ля-ля!
— Красивая девчонка! — сказал Табунов.
— Она прекрасна! — сказал Камбаров.
Солнце горячо закатилось, оставив великий закат; из-под него потянуло чуть прохладой — счастьем пустыни. У крутого подъема, где был чистый песок, Камбаров приказал ночевать.
Через беззубый край десен он влил лошадям из своей фляги по большому глотку воды; из другой неполной фляги дал глотнуть Александре Самосад и Табунову.
— А вы, Кара Сахатович?
— Пусть мал-мало останется: я — потом!
Камбаров снял седельную подушку с казачьего седла, на котором сидела Самосад, положил седло на песок, потниками вверх, чтобы песчинки не попали на потники и они хорошо просушились; верхние кошмы с буланого полуахалтекинца и своего серого коня расстелил на песке.
Человека в пустыне скрывает простор.
На кошме можно спать спокойно, фаланги не тронут: овцы жрут их с удовольствием — фаланга опасается запаха овцы, овечьей шерсти.
Когда собрали сухой травы лошадям, Камбаров сказал:
— Два часа караулит Александра Максимовна, остальные спят, затем — Виктор Ромэнович, под утро караулю я.
Ночью тревога ответственности разбудила Камбарова. Цветущая, полная луна поднималась в небо, начиная блестеть. Александра Самосад не спала. И Табунов не спал.
Опп сидели на вершине песчаного подъема, спиной к теплой луне. Слова их и песок осыпались к подножию высот-кп, где лежал Камбаров. Они беседовали о любви.
Табунов. — Я никогда не произносил общечеловеческое слово "люблю". Кажется, сейчас я скажу…
Александра Самосад. — От вас пахнет потом.
Табунов. — В поте лица, в поте сердца зарождается любовь!
Самосад. — От вас пахнет конским потом.
Табунов. — Есть жеребцы-однолюбы.
Самосад. — Это не ваш идеал.
Табунов. — Что знаете вы, Александра Максимовна, о страстных противоречиях любви?
"Воды бы, водички, — подумал Камбаров, — я высох, все сухо во мне, а они — про любовь, бродяги, дети, страсти в пустыне, легендарная беспечность! Мы заблудились".
Самосад. — Не страдайте, Табунов, не верю вам.
Табунов. — Мне наплевать, я влюблен — и баста, кутарды! Я влюблен в женственность всю жизнь. Я в женственность вашу влюблен, Санька-Прелесть!
Самосад. — Успокойтесь, Виктор.
Табунов. — Я влюблен — и…
— Точка!
— Вы не безумная, я безумен!