– Пожалуйста, вы, господин Камбери, и вы тоже.
Жандарм Камбери и староста, не глядя, подписали акт.
– Этого достаточно, – сказал следователь.
Он захлопнул папку и, зажав ее под мышкой, удалился.
– Сами пишут, сами печати ставят, – сказал Уан.
– Ждать справедливости от них – совсем пропадешь, – сказал Пилё.
Силю похоронили внутри церковной ограды рядом с матерью.
Шпреса узнала о смерти Сили от своего брата Агима. Крупным детским почерком на листке, вырванном из школьной тетради, он писал: „Дорогая сестра. Сегодня мы получили письмо от Скэндера. Пишет, что этим летом не приедет. Он нашел работу и говорит, чтобы мы больше денег ему не посылали. Он уехал из Парижа и устроился в другом городе. Дорогая сестра, умерла Силя, дочка Кози. Мама и папа поехали в деревню на похороны…“
Она прочла письмо еще раз. Не верилось, что это правда.
В ту ночь она не сомкнула глаз, лежала, плакала в подушку. Подруги, узнав, в чем дело, успокаивали ее, но она продолжала плакать, вспоминая Силю такой, какой увидела впервые когда-то давно, еще в детстве.
Через несколько дней пришло еще одно письмо, от матери. Она подробно рассказывала о случившемся, описывала похороны, жалела Кози, которому „не довелось увидеть в жизни ни одного светлого дня“.
Шпреса застыла с письмом в руке. Она больше не плакала, ее охватило чувство гнева и злобы против Гафур-бея.
– Что с тобой, Шпреса? Снова плохие вести?
Шпреса протянула письмо.
Ее однокурсница, высокая девушка с тонким, сухощавым лицом и распущенными по плечам темными волосами, прочла письмо и гневно сжала кулаки:
– Какая мерзость!
– Откуда только берутся на свете такие чудовища! – воскликнула Шпреса.
– Да что там! У этих чудовищ еще и власть в руках.
– А каков следователь! Не поверил в преступление этого негодяя!
– Скажи лучше, не захотел поверить. Они все друг с другом заодно.
– Подлые!
– Да разве в них только дело!
– А в ком же еще?
Девушка посмотрела Шпресе в глаза и, понизив голос, сказала:
– В системе! У нас сама система подлая… Да что с тобой говорить! Ты ведь, по-моему, не интересуешься этим.
– Ты, Назиме, говоришь, прямо как мой брат. Он тоже, чуть что, во всем, говорит, виноват режим.
– И очень верно говорит. Как зовут твоего брата?
– Скэндер.
– Скэндер? Скэндер Петани, – повторила она, стараясь припомнить. – Почему ты никогда мне о нем не рассказывала?
– Ну как же? Не помнишь разве, я тебе говорила, что он уехал во Францию.
– Да, но я же не знала, что мы с ним думаем одинаково, – улыбнувшись, возразила Назиме. – Я думала, он на тебя похож, ты ведь и знать не хочешь, что творится вокруг.
– Он совсем другой. Он столько всего знает.
– Твой брат совершенно прав, обвиняя во всем режим. Вот, например, трагедия, случившаяся с твоей подругой. Ты, наверно, думаешь, что это единичный случай? Нет. Пока существует этот режим, беи будут безнаказанно творить все, что им вздумается. А как же иначе, если сам их хозяин подает пример?
– О ком ты?
– Сама понимаешь, о ком!
– Не верю!
– А ты знаешь, Шпреса, что произошло с Тямилей? Почему она бросила учебу?
– Вышла замуж за офицера, вот и бросила.
– Ну, уж прямо из-за этого!
– А что с ней такое случилось?
– Я расскажу, только странно, как ты ничего не знаешь. Весь институт знает.
– А я не знаю.
– Отец Тямили был офицером и участвовал в Фиерском восстании.[58] Его схватили и должны были приговорить к смертной казни. Тямилю выгнали бы из института. Но тут вмешался господин Луидь.
– Господин Луидь?
– Да, наш почтенный профессор.
– Неужели он пользуется таким влиянием?
– А ты знаешь, кто такой господин Луидь?
– Наш преподаватель-наставник…
– Сводник его высокого величества, вот кто он.
– Да что ты!
– Его для этого здесь и держат.
– Ну и дальше что было?
– Подходит господин Луидь к Тямиле да и говорит ей сладким голоском – он, когда надо, таким добреньким прикинется. „Его высокое величество, наш августейший король, – говорит, – милосерден. И я тоже хочу тебе помочь. Пиши прошение, умоляй об аудиенции. У меня есть знакомые при дворе, они устроят такую встречу. Уж он тебя наверняка пожалеет, твой отец будет помилован. А тебя из института не исключат“. – Назиме рассказывала все это, подражая манере господина Луидя, лицо ее исказилось гримасой отвращения. – Эта дурочка и согласилась. Пошла во дворец. А во дворце, Шпреса, как у Шекспира: „И если нечего терять девицам, кроме этого названья, он и его похитит“.
– А потом?
– Что потом? Ты помнишь, как Тямиля пропала из института и целый месяц не появлялась? А когда наконец пришла, вся благоухала духами, а уж белье да чулочки на ней были – seta pura.[59]
Шпреса растерянно молчала. Она вдруг припомнила, как Тямиля вернулась в институт бледная, осунувшаяся, словно после болезни, и сказала, что лежала в больнице. Шпреса ей поверила.
– Ну хорошо, Назиме. А почему она бросила учебу?
– Да потому, что не могла больше оставаться в институте. Все бы выплыло наружу. Его высокое величество сделал ей ребенка, вот и позаботился, чтобы ей быстренько нашли мужа среди гвардейских лейтенантиков.
– А отец? Его казнили?
