— За что это тебя, а?
— Оставь, Хамит, что времени больше не будет спросить? — укоризненно сказал второй. — Смотри, дервиш вышел. А ты бы, парень, не сидел долго на солнце — напечет голову, заболеешь.
Лёни уже порядком взмок на солнце. Он отошел в сторонку и сел в тень у стены.
Дворик был переполнен заключенными. Большинство ходили туда-сюда, разговаривая друг с другом. Они спешили воспользоваться долгожданной прогулкой, чтобы размять затекшие от круглосуточного сидения и лежания ноги. Некоторые сидели в холодке у стены, тут и там собрались группки, о чем-то разговаривали. Все, бледные, нечесаные, почти все небритые, в потрепанной одежде, черные от грязи, смотрели угрюмо и беспокойно, редко можно было увидеть живой взгляд или улыбку… Некоторые держались настороженно, особняком, зорко оберегая свое одиночество. Сидевший поодаль дервиш с длинной клочковатой бородой, в засаленном халате и надвинутой глубоко чалме, ударял себя кулаком по голове, беспрерывно повторяя: «Ну зачем мне это было нужно? Зачем?» В другом углу сидел, сгорбившись и уставившись в землю, щуплый пожилой крестьянин, изжелта-бледный и осунувшийся, заросший сероватой щетиной, с белыми как снег, коротко остриженными волосами. Он беззвучно плакал, крупные слезы падали ему на колени. Какой-то человек мерил шагами дворик, то и дело тяжело вздыхая и встряхивая головой, словно он пытался избавиться от мучивших его мыслей.
Даже здесь, под открытым небом, в нос ударяла вонь, напоминавшая запах разлагающейся зелени на болоте в Роде.
Лёни захотелось поговорить с кем-нибудь, он пожалел, что не ответил тому человеку в широких штанах. Ну что ему стоило сказать, почему его посадили? Будто и так не узнают!
Лёни осмотрелся. Его взгляд задержался на щуплом старике. Грубошерстная одежда, рубашка без воротничка, с вышивкой, едва заметной из-за грязи, почерневшая такия — похоже, что они со стариком из одних мест. Лёни подошел и присел рядом.
— Ты откуда, дедушка?
Собственный голос показался ему странным и каким-то чужим. Он уже давно ни с кем не говорил.
Старик поднял голову и внимательно посмотрел на Лёни.
— Спасибо, сынок, хорошо, а ты как?
— Откуда ты? — переспросил Лёни.
— Из Мюзете.
— Земляки, значит. Я тоже оттуда.
— Откуда же?
— Из Роде.
— Чей же ты из Роде, сынок?
— Кози, Кози Штэмбари. Знаешь такого?
— Знаю, сынок, как не знать. За что же тебя посадили? Тоже небось за недоимки эти проклятые?
— Нет, дедушка, не за недоимки. А тебя за них?
— За них, сынок, за них. Заели они меня совсем. Да разве я могу выплатить им все, что они требуют? Они ж дерут все, что накопилось за нами аж со времен Австрии! А у меня семеро детей, сынок, семеро! Ведь вот забрали меня, а в доме ни единого кукурузного зернышка не осталось. Они теперь, горемычные, с голоду перемрут!
Старик еще больше сгорбился, и снова из глаз его потекли слезы. Лёни стало жаль его.
— Держись. Есть бог и для твоих детей.
— Какой там бог, сынок, он нас позабыл совсем. Если б хоть разок взглянул на нас, разве бросил бы в такой беде? Бог, он только богачей да беев и видит!
— И то верно, дедушка. Так оно и есть. — Лёни понимал, что старик говорит все это просто от отчаяния, не потому, что так думает на самом деле. — Ну, если не бог, то хорошие люди найдутся, позаботятся о твоих детях.
— Да где ж таких найдешь, сынок, нету их. А если и есть, так что они могут? Им своих-то нечем кормить, куда уж до моих!
— Опять плачешь, дед Ндони? Не надо! Закуривай!
К ним подошел высокий горец в чистых белых штанах, в новых опингах, вышитой безрукавке и белоснежной телеше, подпоясанный цветным поясом. У него было мужественное лицо с седыми усами и короткая седеющая шевелюра. Горец вытащил табакерку и бросил ее на колени деду Ндони. Сам он уже курил, вставив цигарку в длинный мундштук с янтарным наконечником. Присев на корточки напротив старика, горец обернулся к Лёни:
— А тебя когда привезли, парень?
— Вчера вечером.
— Откуда ты?
— Он из наших краев, господин Хайдар.
— Вот как. А как тебя звать?
— Лёни Штэмбари мое имя.
— Носи его на здоровье. Закуривай и ты.
Лёни взял табакерку и осторожно открыл. Ему нравился этот горец. Было что-то подкупающее в его внешности. Лёни отметил про себя, что лицо у него вовсе не такое уж суровое, как показалось вначале, а в разговоре оно то и дело освещалось улыбкой.
— Спасибо!
— На здоровье!
Лёни прикурил от самокрутки деда Ндони, но закашлялся после первой же затяжки. Отвык за два месяца.
Хайдар взглянул на него.
— Крепкий.
— Еще какой крепкий!
— Что там слышно об амнистии, господин Хайдар? Говорят, амнистия будет в ноябре? — спросил дед Ндони.
— Говорить-то говорят, да разве можно этому верить? Здесь только об амнистии и говорят без конца.
— Господин Зейнель сказал мне, что в нынешнем году многих выпустят, праздник будто большой будет. Как же это он называется?…
— Двадцать пятая годовщина независимости.
— Вот-вот! Говорят, будто выпустят всех заключенных.
— Дай-то бог! — Чувствовалось, что Хайдар говорит это, лишь бы не портить настроения деду Ндони. Взглянув на Лёни, он незаметно ему подмигнул.
Послышался крик надзирателя:
