Они прошли, едва, сбавив скорость, какой-то маленький, в желтой листве и в желтой пыли деревянный раскидистый городок. И развернулись.
— Красива. А потом еще красивей будешь.
Меньшенин снял полиэтиленовый гремучий фартук. Потом глухо проговорил:
Нелька пристально следила за выражением ее лица и вслушивалась в ее голос. Ольга это поняла и обернулась. Нелька встретила ее глаза спокойным и твердым, немного не доверяющим взглядом.
Волков ехал на «Мосфильм» через весь город, сидел рядом с водителем-сержантом, чувствуя себя решительным и счастливым.
— Щедро… Я хотел дать трое суток. Но пусть останется так — неделя. Передайте полковнику, чтобы он доложил мне время вашего отлета.
Только первые две реплики они произнесли, летя рядом, а потом огненный вымпел машины Чаркесса косо ушел назад.
— Она у тебя и есть взрослая, ты что, сама не знаешь?
Генерал насмешливо поглядел на него.
— Я почти из тех мест, товарищ маршал.
— Нет, позвольте мне остаться, — сказала она так, что — «позвольте» не звучало просьбой.
Почему-то в присутствии этого человека она замечала то, чего не замечала прежде: что сестра на своем посту сидит спиной к той части отделения, где больше всего палат и где лежат тяжелые больные, что угол перед реанимационной темен и весы там не закрыты чехлом, что каталка, на которой возят в операционную больных, неряшливо заправлена какой-то мятой простыней. Мария Сергеевна заметила еще много разных мелочей, ужаснулась их обилию и с какой-то безнадежностью подумала, что всего этого, видно, не исправить до конца.
— Знаете что, полковник, — сказал Волков Поплавскому, — пойдемте-ка в третью…
— Кто он?
— Я не сопьюсь, — буркнул он. — У меня порода. Дед до ста пил.
«У меня же целая неделя впереди!» — вспомнил он и повеселел окончательно.
— Хорошо, — сказал он. — Зайдем к нему?
И он искренне пожалел, что Штокова больше нет и уже никогда не будет. Потом снова подумал о Климникове, и, как только в его сознание пришел этот человек, он внутренне напугался, что не успеет и с ним поговорить хотя бы еще раз. А именно ему — Климникову — он должен высказать все, что передумал и пережил за сегодняшнюю ночь.
Через открытые двери Рита ревниво наблюдала за ней с кровати. Подавая на стол, Нелька перехватила ее взгляд и смутилась.
— А что — заметно?
Стало жарко. И Меньшенин расстегнул пальто. Он совсем забыл, что на нем черный пиджак с золотым лауреатским значком. Ему было хорошо здесь. И он чувствовал, что оживает, проходит «смог». Он усмехнулся про себя. Первый техник, высокий, взглядом показал на его пиджак товарищу. Теперь и тот неподвижно уставился на меньшенинский лацкан.
Они вышли на площадь. Светлана спросила:
— Видите? — впервые сказал Марии Сергеевне Меньшенин. — Надо освободить от спаек устья вен и аорты… И легочной артерии.
И Курашев успокоился. Никогда он не испытывал к своему оператору особенной дружбы, а сейчас благодарное и виноватое за прежнее невнимание волнение стиснуло горло, и смертельно захотелось обернуться к Рыбочкину, чтобы они могли увидеть друг друга. Он не мог этого сделать и только сказал:
Сашка, еще не пришедший в себя окончательно, молчал.
Однажды он прилетал сюда на «Аннушке» и еще сквозь затихающий рокот двигателя услышал ровный плотный гул. В полусотне метров от посадочной площадки был океан. Пушечными залпами разбивался о скалы накат.
Она не медлила, но и не торопилась. Она одевалась, приводила волосы в порядок, так же как всегда.
— Ты вприкуску, вприкуску. Иначе — не чай, компот… будет.
— Найдите повод поговорить с ним.
— Я говорю правду, Игнат Михалыч…
— Мама сама скажет ему все.
Она выждала, пока они неловко, помогая друг другу, надели маски, и распахнула дверь.
— Ты помнишь, когда отец улетел в командировку, там, куда он улетал, один летчик совершил подвиг и чуть не погиб? — И Мария Сергеевна, спрашивая, точно вдалбливала каждое слово в прелестную головку дочери. — И вот перед тобой Стеша — жена этого летчика.
— А знаешь, мама. Я тоже, кажется, люблю. Я еще не знаю. Как в романсе. Люблю ли его, я не знаю, но кажется мне, что люблю.
— Нет, — энергично покачал головой маршал. — Ты не понимаешь меня. Я очень жалею, что у меня нет сына… У меня есть внук. Заканчивает ИМО, как они говорят. Вот как. Институт международных отношений называется…
Он надел тужурку. И готов был ехать, но Артемьев еще не звонил, а сам он не хотел вызывать машину. Он стоял у большого окна в парк, заложив руки за спину. Поля тихо шелестела за спиной, убирая со стола.
— Я действительно с облаков. Свет мой ясный, оставалось еще десять дней, а я уже больше не могла… Летел какой-то маленький самолетик до Узловой… И знаешь, даже часу не потеряла на пересадке. Тотчас был большой самолет.
С невысокого борта человек в строгой морской форме и с повязкой на рукаве глядел на них. Потом он исчез. И вдруг вернулся, неся в руках что-то серое, большое.
Из глубины комнаты, откуда-то из-за плеча полковника, донеслось: «Слушаюсь». И тотчас сзади раздались четкие легкие шаги, открылась и закрылась дверь.
