Долго еще Дублин беседовал с Карасиком. Когда они наконец расстались, Карасик вошел в райком.
— Кого вижу? — радостно воскликнул Мегудин, увидев Карасика на пороге своего кабинета. — Какими судьбами?! В Курмане так и не дождался тебя… Хорошо, что хоть сюда пожаловал… Ты откуда сейчас?
— Из области. Меня из райкома отозвали в обком работать.
— Кем работаешь?
— Инструктором.
— Значит, по делу к нам приехал?
— Да, по делу, — подтвердил Карасик. — А ты давно здесь?
— Раз в обкоме работаешь, должен знать, что меня из Курмана перевели сюда.
— Слыхать-то слыхал, но я ведь в обкоме мало сижу, все разъезжаю по районам.
— По районам разъезжаешь, а в Курмане ни разу не был.
— Не пришлось, очень хотелось мне там побывать, посмотреть на свою могилу, из которой живым выполз, и навестить своего спасителя, если он жив.
— Спасителя твоего я, кажется, знаю.
— Неужели? А говорили, что он погиб. Откуда ты его знаешь? Я не знаю ни его имени, ни фамилии, и о себе я ему ничего не говорил. На прощанье только сказал: «Если живы будем, встретимся». Потом я его видел в партизанском отряде, но не успел с ним поговорить. Слыхал, что во время выполнения задания он погиб…
— Еремчука знаешь?
— Да. Он жив?
— Жив, он в Курмане… Он мне подтвердил, что этот старик, Иван Никитич, был в партизанском отряде и спас одного человека, которого фашисты закопали живым в яме. Сам Иван Никитич тоже об этом рассказывал.
— Наверное, он и есть! — с волнением воскликнул Карасик. — Жизнью своей я ему обязан. Мне хотелось бы поклониться своему спасителю, до гроба его не забуду.
— Когда он появился в Курмане, женщины хотели его растерзать как бывшего полицая, — сказал Мегудин. — У фашистов он был полицаем, в отряде разведчиком, а мне — вторым отцом. Многому научил: привил любовь к земле, научил премудростям обработки земли в безводных крымских степях.
Только теперь Карасик понял, кого Дублин имел в виду, когда в письме в обком обвинял Мегудина, что тот якобы якшался с враждебными элементами. Хоть это было главным обвинением из тех, в которых Карасик должен тут разобраться, но факт свидетельствовал о том, что Дублин либо пользовался мутными источниками и был введен в заблуждение, либо преднамеренно клевещет на Мегудина.
— Как ты сработался с составом бюро райкома? — словно невзначай спросил Карасик.
Не подозревая, какую цель преследует Карасик, задавая этот вопрос, Мегудин ответил осторожно:
— Пока еще трудно сказать. Я недостаточно изучил людей. Надеюсь, что в работе выявятся качества и способности каждого из них, но уже имеются разногласия кое с кем.
— А с кем персонально? И в чем суть разногласий?
— Я заметил, что ты уже беседовал с Дублиным, и он, наверное, тебя информировал обо всем…
— Мне известно о ваших спорах. Я хочу основательно разобраться, в чем тут дело… Я знаю, что в обкоме очень надеялись на то, что ты наведешь должный порядок в районе. И вдруг… — Карасик запнулся.
Как дать понять Мегудину, что в обкоме крайне недовольны положением дел в районе, и в частности тем, что он не сумел сплотить районные партийные организации для выполнения плана хлебозаготовок.
Опережая мысли Карасика, Мегудин сказал:
— Все наши силы были направлены на то, чтобы укрепить колхозы и выполнить все народнохозяйственные планы… Для этой цели был мобилизован весь партийный актив. Послали коммунистов в колхозы, чтобы на месте оказать им помощь. А Дублин все время саботирует эти мероприятия, беспрерывно ездит в область, неизвестно к кому и зачем… Он считает, что его функция — давать директивы и требовать их выполнения. Чтобы отличиться, он выдвинул встречный план хлебосдачи, в то время как основной еще не выполнили, ибо хлеба в большинстве колхозов нет.
Мегудин говорил взволнованно, страстно, с душой, пытливо заглядывая в глаза Карасика — понимает ли тот его?
Карасик слушал внимательно, хитровато улыбаясь, потом спросил:
— А ты уверен, что в некоторых колхозах не утаивают хлеб, не стараются поменьше продать государству и побольше себе оставить?
— Возможно, — согласился Мегудин. — Но это проверить трудно, потому что я не знаю, каков в действительности был урожай в колхозах. Меня же тут не было. Но то, что некоторые председатели колхозов не хотят отдавать свои семенные фонды, заботясь о будущем урожае, — трудно их осудить за это.
— Возможно, — заметил Карасик, — но порой это только отговорка, чтобы не продавать хлеб государству.
Слова Карасика покоробили Мегудина, но он спокойно сказал:
— Знаешь что, давай поедем в район, поговоришь с председателями, с народом и сам удостоверишься, какое там положение.
— Хорошо, давай, — согласился Карасик.
Прочитав выводы обследования по материалам Дублина, Самарин вызвал Карасика и с недоверием спросил:
— Вы, значит, отвергаете обвинения против Мегудина?
— Да, отвергаю как клеветнические измышления.
— Вы в этом уверены?
