Графиня закрыла глаза и крепко, до побелевших костяшек, сжала кулаки. Сделала несколько глубоких вдохов, осмысливая ситуацию, потом встряхнула головой так, что шляпа слетела на настил, наскоро собранная коса расплелась, а золотые волосы разметались по плечам. И улыбнулась.
– Значит, корабль все-таки мой? Тогда к демонам вино! Что, вы говорите, предпочитают моряки?
И решительно пододвинула свою кружку.
– Только осторожней, ваше сиятельство. Этот напиток в Новом Свете делают из сахарного тростника. Забористая получается штука, не каждому по вкусу, если без привычки.
Буагельбер достал бутылку и плеснул янтарную, чуть тягучую жидкость с резким, но не противным запахом. Посмотрел на Гиллмора, но тот отрицательно качнул головой и налил себе вина.
– Что же, – улыбнувшись, сказала графиня, – значит, будем привыкать.
Резко выдохнула и выпила одним уверенным глотком. Затем таким же уверенным, подсмотренным когда-то у некоего Жана Ажана, движением поднесла к лицу рукав и шумно втянула воздух. С громким стуком поставила кружку на стол.
– Эх, хорошо! Старший помощник, мне нравится этот корабль. Так что озаботьтесь, чтобы на нем появилась моя ком… каюта, да? Личная. Надеюсь, такой приказ вы обязаны исполнить.
Из порта Кале «Мирный» вышел ранним утром следующего дня. А где-то около полудня, вскоре после того как прозвучали полуденные склянки, графиня проклинала и море, и корабль, и короля, по милости которого оказалась на этом качающемся корыте.
Рядом, на наскоро сколоченной койке точно так же стонала Жюли – разбитная неунывающая служанка, кокетка и вертихвостка. Обычно. Но не сейчас, когда подобно госпоже, лежит с бледным, даже позеленевшим лицом.
Между кроватями стоит таз, куда обе, наплевав на классовые различия, дружно отправили и завтрак, и, кажется, даже остатки вчерашнего ужина.
И обе молились. Молча, поскольку сил на слова не осталось, но истово. Чтобы Спаситель сжалился, явил свою милость и прекратил эту ужасную качку, которая, несомненно, уже через пару минут сведет в могилу их, таких молодых, красивых, но уже вконец обессиленных и совсем не здоровых.
И чудо свершилось. Господь или сам враг рода человеческого, но явно кто-то свыше или ниже, услышал несчастных и решил спасти. Или погубить – в тот момент дамам было неясно. Да и безразлично, если честно.
Главное, что качка прекратилась. Вообще. Полностью. И наступил долгожданный и такой невозможный на море покой.
Вскоре молодость взяла свое, лица женщин порозовели, глаза смогли сфокусироваться вначале на потолке, потом на окнах, в которые било яркое зимнее солнце. Так что к следующей склянке они смогли встать и даже дойти до двери. Графиня понемногу твердеющей походкой вышла на палубу, оставив в каюте служанку, занявшуюся уничтожением последствий морской болезни.
Получилось у Жюли не очень – за борт вылетело не только содержимое таза, но и сам таз, ударившись о выпуклый, выступающий почти на метр от палубы борт флейта и оставивший на нем несимпатичное пятно. Стоявший рядом огромный и косматый боцман сделал вид, что ничего не произошло, и деликатно (господи, откуда такие манеры на море!) поддержал девушку за локоток.
– Позвольте вам помочь!
С ума сойти!
Гиллмор, беседовавший о чем-то на шканцах с Буагельбером, уставился на эту сцену только что не выпучив глаза.
Старпом, проследив за взглядом гостя, закашлялся, прервал разговор и заорал во всю глотку:
– Гастон, якорь тебе в задницу, делать нечего? Опять у тебя команда бездельничает!
Эту сцену графиня наблюдала, усевшись на канатную бухту. В кое-как зашнурованном на спине платье, поверх которого был небрежно наброшен подбитый мехом плащ, с растрепанными волосами. Не до изысков, лишь бы в себя прийти. И плевать, что подумают окружающие.
Смущенный, вроде бы даже покрасневший боцман опрометью бросился на бак распекать моряков, и без того рьяно драивших идеально чистую палубу и ярко сверкавшие медяшки. Жюли скользнула в каюту, а мадам де Ворг даже не попыталась сдвинуться с места. Лишь едва заметно улыбнулась, почувствовав, что мир вокруг раскачивается все меньше и меньше. Можно сказать, вообще остановился.
Гиллмор спустился на шкафут[10] и, не спросив разрешения, сел рядом.
– Не обращайте внимания на этих грубиянов, Адель. На море нравы простые, а моряки отродясь в карман за словом не лезли. Как себя чувствуете?
– Как вывернутая курица. Перьями внутрь.
М-да, благородная госпожа, видимо, тоже не всю жизнь провела в парижских салонах.
– Это морская болезнь, она мало кого щадит. Но ничего. К счастью для вас, хотя и к сожалению для нас, мы попали в штиль. Скоро все наладится.
– Черта с два! Хотя… может быть, вы и правы. По крайней мере желание сдохнуть прямо здесь и прямо сейчас куда-то ушло. Надеюсь, навсегда. Но желания двигаться нет никакого, так всю жизнь на этих веревках бы и просидела.
Сквайр улыбнулся, глядя куда-то в море.
