«Безусловно, вы оцените, – сказал орехово-кремовый голос, – те усилия, которые мы прилагаем, чтобы загладить самую грубую ошибку, которую только можно было допустить в данных обстоятельствах. Мы готовы смотреть сквозь пальцы на многие вещи, включая убийство, но есть одно преступление, которое ни в коем случае не подлежит прощению, и это – небрежность при исполнении служебных обязанностей. Мы также исходим из того, что, оговорив только что перечисленные щедрые возмещения, мы покончили со всем этим прискорбным делом и больше не станем к нему возвращаться. Вам будет приятно узнать, что мы готовы обсудить с вами различные детали вашего нового назначения».
Кристалсен приблизился к тому месту, где сидел Круг (все еще в домашнем халате, подпирающий щетинистую щеку ободранными костяшками пальцев), и разложил перед ним на львинолапом столе, на край которого опирался локоть Круга, несколько бумаг. Двуцветным красно-синим карандашом синеглазый и краснолицый чиновник тут и там крестиками отметил места, показывая Кругу, где нужно подписать.
Круг молча взял бумаги, медленно смял их и разорвал своими большими волосатыми руками. Один из служащих, тощий и нервный молодой человек, знавший, сколько душевных сил и трудов потребовала печать этих документов (на драгоценной эдельвейсовой бумаге!), схватился за голову и выпустил стон неподдельного страдания. Круг, не поднимаясь с места, схватил молодого человека за полу сюртука и такими же неуклюжими, сокрушающими и медленными движениями принялся душить свою жертву, но его обуздали.
Кристалсен, единственный в зале, кто сохранял полнейшее спокойствие, сообщил в микрофон следующее:
«Вы только что слышали, господа, как Адам Круг порвал бумаги, которые он обещал подписать прошлой ночью. Кроме того, он совершил попытку задушить одного из моих помощников».
Воцарилось молчание. Кристалсен сел и принялся чистить ногти стальным крючком для застегивания штиблеточных пуговиц, содержавшимся вместе с двадцатью тремя другими инструментами в толстеньком карманном ноже, который он где-то стащил в течение дня. Ползая по полу, служащие собирали и разглаживали то, что осталось от документов.
Старейшины, по-видимому, совещались. Затем голос произнес:
«Мы готовы пойти еще дальше. Мы предлагаем вам, Адам Круг, собственноручно расправиться с виновными. Это необыкновенное, особое предложение, которое вряд ли когда-либо повторится».
«Итак?» – спросил Кристалсен, не поднимая глаз.
«Идите вы – (три неразборчивых слова)», – сказал Круг.
Последовало новое молчание. («Он не в себе… совершенно не в себе, – прошептал один женоподобный клерк другому. – Отвергнуть такое предложение! Невероятно! Никогда о таком не слыхал». – «Я тоже». – «Интересно, где это шеф обзавелся таким ножом?»)
Старейшины пришли к определенному решению, но, прежде чем огласить его, самые добросовестные из них потребовали прослушать запись с начала. Они услышали молчание Круга, осматривающего заключенных. Они услышали тиканье часов на руке у одного из юнцов и негромкое печальное бульканье в животе оставшегося без ужина священника. Они услышали, как на пол капнула кровь. Они услышали, как сорок удовлетворенных солдат обмениваются плотскими впечатлениями в смежной караульной казарме. Они услышали, как Круга повели в зал, оснащенный радиостанцией. Они услышали голос одного из них, говорившего о том, как всем им жаль и как они готовы загладить вину: радующая глаз гробница для жертвы небрежности, суровое возмездие для нерадивых. Они услышали, как Кристалсен раскладывал бумаги, а Круг их рвал. Они услышали стон впечатлительного молодого служащего, звуки борьбы, а затем резкий голос Кристалсена. Они услышали, как крепкие ногти Кристалсена скрипнули на одной из двадцати четырех частей тугого складного ножа. Они услышали голос одного из них, передающий их щедрое предложение, и вульгарный ответ Круга. Они услышали, как Кристалсен щелчком сложил нож и как зашептали служащие. Они услышали, как сами слушают все это.
Ореховый комод облизнул губы:
«Проводите его до постели», – сказал он.
Сказано – сделано. В тюрьме ему отвели просторную камеру, настолько просторную и приятную, что директор не раз предоставлял ее бедным родственникам жены, когда они приезжали в город. На втором соломенном тюфяке, брошенном прямо на пол, лицом к стене лежал человек, дрожавший всем телом. Его голову скрывал пышный каштановой парик с длинными кудрями. На нем был костюм старинного вагабунда. Он, надо думать, совершил какое-то действительно страшное злодеяние. Едва дверь закрылась и Круг тяжело опустился на собственный участок соломы и мешковины, дрожь его сокамерника перестала быть видимой, но сразу же стала слышимой – в виде гнусавого и прерывистого, умело измененного голоса:
