Басчейле вспомнил, что пора построить алтарь для принесения жертв богам, в первую очередь Марсу Гривидиусу. Откладывать дальше было нельзя по двум причинам: во-первых, барашек был обещан пастухам еще под знаком Овна и не полагалось нарушать обещание; во-вторых, это необходимо было сделать перед лицом богов: Марс Гривидиус слал им благосостояние — посевы Епталы поднялись так высоко, что в них могла скрыться ворона; ягнята обрастали шерстью и крупнели не по дням, а по часам.
Гон зверей и токованье птиц слышны были перед весенним равноденствием и давно закончились. Зубр уже не ревел и не бил о землю копытом. Куропатка водила за собой птенцов…
Это было время, когда свет, копившийся в тишине долин, сверкающим блеском ложился на воду, а над молодыми травами и цветами плавали невидимыми облаками целебные лесные запахи. Небо отражалось в ручьях, которые то резвились в своих руслах, то спокойно растекались по долинам. Птицы без конца пробовали голоса, вознося хвалу и славу солнцу, будто в мире не было ничего страшного — ни войн, ни смертей, а была только эта весенняя благодать…
Когда построили алтарь — вылепили его из глины, а посередине вмазали белую плиту, — Басчейле послал сына в лес за веткой цветущей яблони. Жене он поручил принести барашка и всё необходимое для заклания, в том числе воду, чтобы возложить чистую жертву на чистый алтарь.
Тут между ними возникло недоразумение: барашек за это время стал уже большим бараном, и Ептала пощадила его и взяла ягненка.
Увидев жену с ягненком в руках, мастер нахмурился и с укором бросил ей:
— Я обещал пастухам, что
— Да он уже совсем большой! — возразила Ептала. — И потом, это ведь тоже барашек…
Мастер мгновение постоял, опустив бороду на грудь и уставясь в землю. Хм! Его жена была, пожалуй, права: барашек им понадобится уже осенью, а ягненок — только через год…
Огонь затихал. Басчейле поправил обруч и вытащил нож из ножен…
У пастухов-даков был обычай, редко встречавшийся в других местах. Животное, которое приносили в жертву, очищали от потрохов, солили, начиняли чесноком, листочками вишни, а затем зашивали, заворачивали в его же шкуру и клали на раскаленный очаг, прикрыв углями и землей в две ладони толщиной.
Мастер воспользовался сейчас этим способом. Ягненка подержали некоторое время под раскаленной золой. Послышался треск лопнувшей шкуры, и это означало, что он готов.
Между тем вернулся Алученте. В руке он держал ветку яблони в бело-розовых цветах; за поясом у него висели два вальдшнепа в ярком оперении.
Мастер разгреб уголья, вытащил ягненка, испекшегося в своем соку, ободрал обгоревшую шкуру и положил его на белую каменную плиту, приладив рядом вырезанного из дерева тура и яблоневую ветку. Таков был обряд, знаменовавший изобилие, которого они просили у Марса Гривидиуса.
Изгнанники собрались вокруг алтаря. Дым от костра, сдобренный каплями жира, поднимался прямиком к небу, указывая путь, которым прошла душа живого существа, пожертвованного богу.
Басчейле стал произносить заклинание, то, которое узнал когда-то от старого служителя Замолксе — главного бога даков. Жрец был с бородой до земли, и над ним беспрестанно кружили прирученные черный и белый вороны, символизирующие день и ночь, то есть течение времени.
Он остался там, в своей пещере высоко в горах, куда только орел долетает. Бесполезно теперь ждать его, а раньше они встречались с ним раз в семь лет — в сопровождении учеников он спускался к ним в долину у истоков Гиераса, чтобы врачевать людей и открывать им тайны своих предсказаний.
Все, что он говорил им когда-то, сбывалось.
— Этот род пастухов пройдет через многие испытания. Кровь ваша смешается с кровью других родов, — говорил он. — Вы будете изгнаны и притеснены, раскиданы по самым дальним углам, но не пропадете. Пройдя через все, вы получите семена со всех четырех сторон света и укрепитесь, возродясь из собственного пепла…
Пророческие слова жреца прошли тогда мимо их сознания и только сейчас вспомнились…
Скитальцы не знали, что будет с ними дальше, но видели и понимали, что происходило на землях, которые они пересекли в течение двух лет. Сколько раз их охватывала тоска по родным местам — по колыханию елей, цвету папоротника, звуку рога, который перекатывался через горы… И они словно сердцем слышали голос Замолксе, доносившийся оттуда, из прожитой ранее жизни.
После их ухода места, где они обитали, заполнили кочевые племена. Римляне позаботились о том, чтобы прежние следы были затоптаны и забыты.
И все же кочевники постепенно уходили, и тогда с гор спускались старые пастухи. Только на плечах у них вместо козьих шкур были сермяги, вместо ивового обруча на голове — островерхие барашковые шапки, чуть сдвинутые на ухо, а вместо рога — флуер.
Были и другие перемены — в именах. Забыв исконные, пастухи называли своих детей именами, взятыми у других племен. Вместо Алученте могли назвать сына Груе, а дочь вместо Мирицы или Роместы — Марицей или Илинкой…
