— Забудьте об этом и не беспокойтесь. Хижину я построю себе сам. И овец выращу, и поле буду обрабатывать, и воином стану при надобности. От вас только одного прошу: чтобы вы следовали моим советам и примеру. Это мое желание как предводителя, и я хочу, чтобы его знал каждый сельчанин, а также изгнанники из Дувры или из других мест.
— Понял, предводитель. — Старик склонил голову и вышел.
Аптаса поднялся со шкур, на которых спал, и разбудил товарищей. Дакос был весел и воодушевлен предстоящими делами в Хорибе. Община выделяла ему его долю, а они с Гетой давно любили друг друга и теперь могли зажить одной семьей. Хорат был наконец среди своих, и все его надежды исполнились. А Герула, хоть и был опечален тем, что не нашел ни дочерей, ни корабля, оставался таким, каким был всегда, — добродушным шутником, верящим в свою звезду.
— Вот так-то, предводитель! Придется мне, видно, поднять парус и отправиться искать дочерей и корабль…
— Понимаю твое горе, — ответил ему Аптаса. — Но не отпускаю никуда. Так же, как вернулись мы, вернутся в один прекрасный день и твои дочери. Все возвращаются туда, откуда ушли. Рано или поздно. А корабль… Мы построим тебе другой, лучше прежнего. И не один!..
— Значит, ты хочешь вернуться на берег Тираса?
— Да, дружище! Воздвигнем на развалинах новую Дувру. Из камня, как Ольвию. Может, назовем ее как-нибудь иначе… скажем, Сергидава или… Кракидава[37]. Сменим название, чтобы новый город не постигла судьба старого…
— Радуюсь за тебя, предводитель. Я пойду за тобой.
— И я, — сказал Хорат.
— Нет, — отвечал Аптаса. — Тебе, брат, я благодарен за все, что ты сделал. Теперь знай, что ты мне нужен не в новой Дувре, а здесь. Ты поможешь нам людьми, деревом, повозками…
— Я помогу вам людьми, деревом? Каким образом? — удивился Хорат.
Предводитель загадочно рассмеялся.
— Самым простым. Увидишь…
Тут в дверях хижины Одриса вдруг возник старик Хет. У него был растерянный и встревоженный вид.
— Предводитель, — проговорил он. — Я пришел к тебе с вестью. Твоя женщина с ребенком куда-то делась. Я поселил ее в своей хижине. Но вижу — ее нигде нет, как сквозь землю провалилась. Люди, которые возвращались с пастбищ, сказали мне, что видели какого-то всадника возле леса Рэпчука… Я пошел к лошадям. Среди ваших не хватает одной. Значит, тот всадник, которого видели пастухи, — твоя женщина. Куда ушла и почему, не могу сказать, я ее не обидел…
Эта новость поразила Аптасу в самое сердце. Все его воодушевление и слова, приготовленные для друзей, пропали. «Роместа, Роместа», — тоскою сверлило мозг.
Аптаса давно перешагнул свою молодость, а годы рабства не могли не оставить своей печати на его облике и характере. Другой любви, лучше и достойнее, он не ждал, а отмахнуться и успокоить свое сердце с другой был неспособен. Да и не мог никого больше любить, кроме этих двух существ, таких близких, что казалось, они продолжали друг друга. Первой была Аса-тедис, которая умерла — и воскресла: он видел ее и чувствовал в другой — в Роместе.
И Груе… Груе тоже был как бы его продолжением. Сын дака с Тираса…
— Герула! Друг мой верный, едем!.. Старина Хет, куда выходит дорога, по которой она поскакала?
— Куда же?! На поворот реки, где в добрые времена были твои владения…
— К лощине? Едем!
Он набросил на плечи накидку и хотел уже выйти из дома, когда на пороге появился Одрис и повел их в хижину своего брата, где всех ждала горячая похлебка из ягненка в новеньких мисках, сработанных рукой гончара Одриса…
…Роместа всегда хранила в себе искорку надежды, что вернется в Яла-чолу. Вокруг этой надежды, как замерзшие скитальцы вокруг очага, отогревались и оживали все ее чувства. Тоска погнала ее туда, к повороту реки, где зародилось чистое и нежное, как запах весенних цветов и трав, чувство к Алученте.
Прикинув, что предводитель не заметит ее отсутствия, так как на другой день они должны были решать важные вопросы, касающиеся Дувры и местной общины, она поздно вечером, когда все уснули, выскользнула из хижины Хета и пошла к месту, где были привязаны на ночь лошади. Кобыла со звездой во лбу, на которой она прискакала из Ольвии, подняла голову и посмотрела на нее, будто давно ждала. Это была послушная и тихая лошадь: когда нужно было, она резво перепрыгивала через самые опасные преграды и бурные ручьи. Роместа доверяла чутью лошади, луку и быстрым стрелам. Всё это было при ней. А Груе то и дело лопотал ей что-то на ухо и тянул за волосы.
Еще когда они только подходили к Хорибе, она стала отмечать про себя холмы и низины, долины и ручьи, поля и пастбища. Припомнила, что Яла-чола должна остаться по правую руку, на сорок стадиев выше сожженной Дувры.
Солнце поднималось. Теперь она ехала по тропинке с краю леса. Кошары, что стояли у леса Рэпчука, остались позади еще на рассвете.
Хориба была уже далеко, и несвойственный Роместе страх стал заползать в душу: она отвыкла от безлюдья, давно не бывала в пустынных местах.
