Однажды Никита лежал на своей койке (в малой гостевой спальне на втором этаже квартировали четыре бойца) днем после ночного дежурства. Было тихо, сослуживцы находились кто на строевой, кто в наряде. Однако сон никак не шел к нему. Помяв, как говорили в его роте туляки, уши битый час, он вышел в коридор, сделал несколько шагов, сладко потянулся и облокотился о перильца, за которыми на первом этаже разместился уютный холл. По вечерам здесь собирались все беженцы из Петербурга, Киева, Москвы - обитатели дома сердобольной Антонины Герардовны - поиграть в картишки, обменяться слухами, попечалиться о прошлом, потерянном, разоренном. Теперь же Никита увидел лишь адъюнкта Московского университета Климентия Сергеевича и Константина Ларионовича. Адвокат сидел на табуретке, прислонившись спиной к отменно протопленной голландке, а историк (Климентий Сергеевич был ярким представителем школы Сергея Михайловича Соловьева) полулежал в большом кожаном кресле, закутавшись в разноцветный шотландский плед. "Что тот, что другой - як змерзлий цуценя", - подумал Никита, глянув при этом на свое ветхое исподнее.
- Ваша сфера, - говорил меж тем адвокат, - новейшая история, ведь так?
- Точно так, милостивый государь, - подчеркнуто вежливо ответствовал историк. - Хотя, как и у моего выдающегося учителя, у меня есть, правда, весьма, весьма скромные изискания касаемо эпох Петра Великого и Александра I.
- Но не древнего Новгорода, - лукаво прищурился Константин Ларионович и Климентий Сергеевич был уже не первый раз внутренне неприятно поражен его неожиданной эрудицией.
- Нет, не древнего Новгорода, - сдерживая раздражение, кивнул он.
- Хотя это и смешно, - продолжал адвокат, - но всякий, даже самый дремучий обыватель имеет кто смелость, кто наглость, кто глупость - считать себя экспертом именно в новейшей истории.
- Увы, то, что происходит в сфере политики сегодня, касается каждого, - осторожно заметил Климентий Сергеевич, не зная, куда клонит его собеседний.
- Не в бровь, а в глаз, почтеннейший Климентий Сергеевич, - адвокат запрятал за спину обе руки, упершись ладонями в белый кафель. - Я хочу вернуть нас к вчерашнему спору.
- Значит, опять Григорий Ефимович Распутин, - устало произнес историк.
- Опять, опять! - весело подхватил адвокат. - Только уточним исходные позиции: для кого Григорий Ефимович, а для кого сукин сын Гришка.
- Pros and cons фаворитизма в Российской империи - впечатляюще грандиозная тема, - строго заметил историк. - Назову лишь два имени Александр Данилович Меньшиков и Григорий Александрович Потемкин. Благодаря их беспримерно доблестным стараниям империя расширялась и крепла.
- А благодаря беспримерно доблестным усилиям таких, как, с позволения сказать, Григорий Ефимович, она распалась! И они, - Константин Ларионович указал рукой на стоявшего у балюстрады второго этажа Никиту, - взяли в руки топоры и вилы.
- Они и раньше за них брались! - возвысил голос Климентий Сергеевич, злясь на свою несдержанность и на то, что он не в силах ее превозмочь. - И Ивашка, и Степашка, и Емелька.
- Да, но на сей раз бунт победоносен, вы же сами это видите и чувствуете на собственной... - адвокат чуть было не сказал "шкуре", но вовремя сдержался и тихо закончил: - Судьбе.
- Я не верю в устойчивость их победы! - прошептал Климентий Сергеевич и лицо его исказилось от ненависти. - Продержатся несколько месяцев, от силы год - и рухнут в хаосе и безверии.
Он посмотрел сквозь фальшивую извиняющуюся улыбку на Никиту - "Мол, извините, мы так, о пустяках судачим тут от нечего делать". Но Никита расслышал все до единого слова.
- Врешь! - закричал он и показал обеими руками великолепные кукиши. Вот тебе два шиша с маслом! Не на месяцы, не на годы, мы вашу власть похоронили навсегда! С царями, попами, заводчиками!
- Грехи все это тяжкие, - словно разговаривая сам с собой, задумчиво произнес Константин Ларионович. - Цареубийство, ересь и неверия, бесстыдный грабеж. Одним словом, Содом и гоморра.
- Революция отвергает старую мораль, - назидательным тоном возразил Никита, подсознательно повторяя слова заезжих армейских пропагандистов. Поповские бредни о божественности самодержца, сказки о загробном рае, Десять Заповедей - все это пойдет в помойную яму истории. На смену им придет мораль пролетарская.
- Девять с лишним веков народ русский гордо нес знамя веры православной. И вдруг от нее откажется?
- Религия - опиум для народа! - Никита торжественно поднял над головой правую руку с вытянутым указательным пальцем.
- Нет, что ни говорите, а за Веру, Царя и Отечество как минимум половина всех русских готова живот положить. Что же до, как вы изволили выразиться, "заводчиков", здесь и Святое писание на вашей стороне.
Константин Ларионович поднял лежавшую у него на коленях Библию, быстро нашел нужную страницу, стал читать:
"Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих на вас.
Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью.
