Ваня был уверен – Гришка непременно должен быть где-то рядом. Хорошо зная его нрав, Иван догадался – Гришку нужно искать там, где много люда и шумно, где затеваются какие-нибудь шалости.
Немного пройдясь по полуразрушенной улице и повернув за угол, Иван еще издали услышал страшный шум – похоже, кто-то учинил погром в курятнике. Кудахтали куры, звонко возмущался петух, а изнутри клочьями летели перья.
Уже догадываясь, что это может быть, Ванька повернул прямо в курятню – и действительно, словно дети малые, несколько наших воинов гонялись за предстоящим обедом. В одном из них Иван безошибочно узнал Гришку – его, даже измазанного какой-то сажей, как сейчас, сложно было с кем-то спутать.
– Григорий! Выйди-ка на минутку, – кликнул его Иван.
Видимо, наконец содеяв задуманное, Григорий выглянул – в руках у него, хлопая крыльями и крича во все горло, билась пойманная птица. Узнав Ивана, Григорий сунул курицу под мышку, чтобы не мешала беседовать, и поприветствовал старого знакомого, ожидая от него очередной забавы.
Однако вместо лукавства его ожидала просьба:
– Гриш, там нашему Михаилу тяжко – поди разберись.
– Какому Михаилу?
– Воеводе. Занемог он что-то.
– Иду. – Гришка никогда не отказывал, если кто-то хворал.
Свернув шею птице, чтоб не докучала, Григорий сунул ее Ивану. Расспрашивать начал уже по пути.
– Что серьезное али как? – Гришка стал каким-то суровым.
– Да я и не знаю. Его татарин стрелой задел, легонько, правда. Михаил весь день ничего был, а тут ни с того ни с сего… – Иван замялся.
– Ну?
– Ни с того ни с сего…
– Да что ты, язык что ли проглотил?
– Ай, не ведаю я того, что с ним, – махнув рукой, наконец обрел дар речи Ванька. – Бледный он сделался да словно неживой и повалился.
– Что ж ты раньше молчал? – взвился Гришка и прибавил шаг. Потом, подумав, спросил: – А почто воевода не с боярами, не с государем победу празднует?
– Притомился, говорит. А я так мыслю, что ему уж давно плохо было, видимо, смекнул, что не дойдет, оттого и остался.
Когда Григорий с Иваном наконец добрались до места, где расположился отряд Шорина, Михаил уже пришел в чувство, но был бледен и, казалось, ему было все равно, что творится вокруг него.
Однако захворавший, увидев своего лекаря, заметно ожил – в покрытой перьями башке Шорин узнал Новгородского товарища.
– Гришка!
– Мишка!
Их возгласы прозвучали в один миг.
Однако не дозволив Михаилу говорить более ни одного слова, Григорий с парой мужиков уложил его на какой-то татарский топчан и приступил к осмотру. Рана товарища была неглубокой, и в другой раз она не помешала бы Михаилу весело отпраздновать и менее радостное событие, однако ненавистные басурмане, видимо, чем-то намазывали стрелы, прежде чем запускать их в неприятеля.
Не будучи настоящим лекарем, Григорий толком и не знал, что же нужно делать. Для него оставалось загадкой, почему Михаил вообще остался жив – рана была уже достаточно старой, чтобы яд успел подействовать. Возможно, татары проявили мало усердия, смазывая стрелы, а может, стрела была запущена во второй раз и, оставив в чьем-то теле весь яд, лишь слегка подействовала на Михаила.
Как бы то ни было, Григорий применил все свои умения, врачуя рану друга и стараясь не только посодействовать его выздоровлению, но и облегчить старания. Положившись на Господа и на крепкий организм Михаила, оставалось только ждать – справится он или нет.
Закончив то, за чем его позвали, Гришка не спешил уходить. Воины даже опешили, не ожидая увидеть его в гневе.
– Головы окаянные, так ведь и погубить человека можно. Что ж вы раньше-то за мной не послали? Неужто не видели, что он сам даже дойти никуда не сможет?
Мужи переминались с ноги на ногу, не зная, что и ответить. Откуда им было знать, что дело так серьезно – ведь совсем недавно Михаил сам подбадривал воинов и вовсе не был похож на умирающего.
– Что ж вы как пни с места не сдвинетесь? Покормить его надо, совсем обессилел. А ты еще водички согрей, – обратился он к стоящему рядом Ивану.
Растерянные воины наконец с облегчением вздохнули – теперь они знали, что делать. Тут же все засуетились – продолжили свои дела, пытаясь быстрей их закончить.
Спустя какое-то время Михаила накормили и напоили, причем чуть ли не силой, после чего он, хоть поначалу и не изъявлял желания, все-таки почувствовал себя лучше. Видимо, притомился и проголодался Михайло, оттого и усилилось действие раны. Заметив, что мертвенная бледность на лице Шорина сменилась легким румянцем, Григорий решился побеседовать с другом.
– Ну, как оно, Михайло? Получше?
– Да вроде как ничего. Так ты у нас и лекарь оказывается? Вот не знал.
– А лучше б и никогда не узнал, – усмехнулся Григорий.
– А ты как? – в ответ поинтересовался Михаил. – Рядом ведь были, а могли и не увидеться.
– Верно.
Не дав ничего более сказать Гришке, продолжил:
– А что ж не с государем нынче? Ладно я хворый, но ты то…
– Тебя поджидал, – ответил Гришка, и оба друга, заразительно, как в былые времена, рассмеялись в один голос.
– Как оно, в Московии? Уж отец поди давно, – допытывался Григорий, не знавший до конца всей правды. – Дочка? Как назвали?
