В июле 1560 года Анастасия, еще родившая Иоанну сына Федора и дочь Евдокию, занемогла тяжкою болезнью. Испуг усилил ее хворь: в сухое время, при сильном ветре, загорелся Арбат. Иоанн вывез больную Анастасию в село Коломенское; сам тушил огонь, своим рвением воодушевляя и бояр, и дворян, и многих знатных чиновников. Однако сей пожар возобновлялся еще не раз, и многие люди лишились жизни или остались изувеченными. Царице от страха и беспокойства сделалось еще хуже, и несмотря на все старания медиков, 7 августа Анастасия скончалась.
Ее смерть была горем не только для любившего ее Иоанна, но и для всей Москвы. Народ не давал прохода ни вельможам, ни духовенству, теснясь на улицах ко гробу. Все плакали, и даже нищие отказывались от обычной в таких случаях милостыни.
Но никто и не подозревал, что с собой уносила в могилу Анастасия! Здесь наступил конец счастливых дней не только Иоанна, но и России, ибо он лишился не только супруги, но и здравомыслия.
Но то ли русской душе всегда хочется на кого-то свалить все свои горести, то ли легче человеку становится, когда есть у нежданной беды какая-то причина, однако немедля Иоанн принялся искать виноватых в кончине Анастасии.
И виновные нашлись. Злые языки нашептали на Сильвестра и Адашева, и в конце концов первый был сослан в Соловецкий монастырь, а второго заключили в Дерпте, где он вскоре и умер от горячки.
Если ранее мудрые советники и добродетельная Анастасия хоть как-то сдерживали злобные порывы Иоанна, то теперь все пороки, доселе обуздываемые близкими ему людьми, взяли верх над противоречивой душой Ивана Васильевича. Этому немало способствовало и новое окружение государя: Алексей Басманов, Малюта Скуратов, князь Афанасий Вяземский и другие. Новые советники отнюдь не походили на прежних, потакая страстям и склонностям царя, приятно щекотали его самолюбие и успокаивали тревоги совести.
Михаилу, потрясенному кончиной государыни, от ужаса начало казаться, что та же участь предстоит и его возлюбленной, и еще не успела подсохнуть земля на могиле государыни, как Михайло вместе со своим другом устроили попойку. Иоанн, заливая горе уже случившееся, пытался убежать от настоящего, Михаил же, предвидя неизбежное, надеясь в хмельном дурмане забыть о том, что может случиться, силился сокрыться от будущего.
Попойка и в самом деле была знатная: разойдясь не на шутку, подзуживаемый новыми дружками, Ионан пил не один день. А начиналось все так обычно-привычно…
За длинным столом собрались лишь избранные – куда ни глянь, все князья, бояре, именитые вельможи да чиновники, государевы друзья. Стол уже ломился от яств, и скоро девки поднесли первые чаши. Все, однако, пребывали в великом смущении, ждали первого государева слова. Иоанн же медлил, ком подступил к горлу, и не в силах вымолвить не слова, искал поддержки у друзей.
Михайло, хорошо зная друга, решил нарушить всеобщее молчание:
– За государя, – поднимая только что поднесенное вино, зычным голосом провозгласил он первый тост.
– За государя, – подхватили все остальные, и, расплескивая зелье, пирующие единодушно опрокинули чаши.
Недолго ждамши, Басманов провозгласил второй тост:
– За всех пирующих…
За вторым последовал третий, за третьим – четвертый, и так подносили все новые и новые чаши. Многие уж ничего не соображали, но все еще пили, некоторые уже валялись под столом, а государь, казалось, может выпить все свои запасы. В его разгоряченную вином голову словно вселился какой бес – он не только пил сам, но и начал наблюдать, пьют ли другие. Заметив, что боярин Алексей Ипатьев втихаря выплеснул под стол только что налитую чашу, Иоанн разгневался, велел до краев наполнить самую огромную чашу из имевшихся и заставил ее выпить у всех на глазах.
Ипатьев не мог уже исполнить просьбу государя. Выпив уже достаточно, он не осушил ее и наполовину.
– Так вот как ты добра государю желаешь? Не хочешь пить за мое здоровье? – разгневанный государь плеснул Ипатьеву прямо в лицо недопитое вино, кликнул людей, и они, взяв Алексея под локти, уже готовы были увезти его в темницу.
Михайло, еще не заметивший происшедшей в государе перемены, вмешался, видя, что по пьяни тот готов загубить ни в чем неповинную душу:
– Да что ж он сделает, коли не лезет уж в него? И я, опрокинув еще пару чаш, тоже не смогу уж полную выпить-то.
Однако аж бледный от гнева государь, наверное, уже не узнал своего любимца, зайдясь, словно в припадке, кричал:
– Не почитают государя, все поучать хотят! Не вышел еще из бояр Сильвестров и Алексеев дух!
И, отдышавшись, еще пуще запричитал:
– В темницу, всех в темницу, кто не желает с государем пировать! Завтра я покажу вам, как своего государя не почитать!
И по приказу царя схватили всех, кто уже не мог пить, подняли валявшихся в разлитом вине, тех, кто носом время от времени плюхался в блюдо, схватили и Михаила, из-за которого и начался этот приступ гнева.
