– Копы засунули меня в смирительную рубашку. Ты к этому руку не приложил, братец? И избили вдобавок! Слышишь, ты, поганый Томас Гоббс!
Я понял намек: Гоббс добивался власти.
– Я стараюсь тебе помочь… – начал я, но он уже положил трубку. Через минуту телефон зазвонил снова.
– Где Кэтлин?
– Не знаю.
– Я видел, как вы разговаривали, когда она вешала чулки. Отлично ты знаешь! Слушай меня, красавчик, хочешь заграбастать мои денежки? Для этого и отправил меня к придуркам в белых халатах?
– Тебе нужно успокоиться, вот и все.
Потом Гумбольдт позвонил еще раз. День был серенький, жаркий. Я жевал сандвич с консервированным, отдающим жестью тунцом в греческом кафетерии через дорогу от «Беласко», когда оттуда пришли и позвали к телефону. Разговаривал я из уборной примы.
– Я беседовал с юристом! – кричал Гумбольдт. – Я по суду взыщу с тебя эти деньги! Ты жалкий обманщик, мошенник, шарлатан, предатель, иуда. Запрятал меня сюда, а блядюшка Кэтлин устраивает оргии. Я обвиняю тебя в присвоении чужого имущества!
– Гумбольдт, послушай, я только помогал собрать деньги. У меня их нет.
– Скажи, где Кэтлин, и я отзову иск.
– Она не сообщила, куда едет.
– Ты нарушил нашу клятву, Ситрин. Хочешь отделаться от меня. Знаешь почему? Потому что ты завидуешь мне. С самого начала завидовал. Я тебя засужу и в тюрьму упрячу. Тогда узнаешь, что это такое, когда тебя забирает полиция. Узнаешь, что такое смирительная рубашка.
Потом – бум! Он бросил трубку. А я сидел, обливаясь потом, в грязной уборной. Меня тошнило от тунца, и сильно покалывало в боку. У актеров был примерочный день. Они сновали туда-сюда мимо раскрытой двери, в старинных панталонах, платьях, шляпах и шляпках. Хотелось крикнуть, позвать на помощь. Я был как полярник, чудом спасшийся после кораблекрушения на крохотной лодчонке, брошенный всеми Амундсен, напрасно машущий проходящим вдали судам, потому что это были не суда, а айсберги. В париках и с рапирами прошли Тренк и лейтенант Шелл. У них язык не поворачивался сказать, что я не шарлатан, не обманщик, не иуда. А у меня язык не поворачивался сказать им, что творилось со мной. Сказать, что я страдаю от иллюзии – может быть, великолепной, может быть, так себе, – будто я способен вдохновиться и воспарить к правде. Добраться до самой сути, до истины. Ибо я слишком горд, чтобы думать о марксизме, фрейдизме, модернизме, авангардизме и прочих «измах», которым, как всякий образованный, культурный еврей, придает значение Гумбольдт.
– Хочу наведаться в клинику посмотреть, как он там, – сказал я Демми.
– Глупости! Хуже ничего не мог придумать?
– Но он в ужасном состоянии. Я должен навестить его, Демми.
– Ничего ты не должен. Он же изобьет тебя насмерть. Ты и драться-то не умеешь, не говоря уж о том, что он вдвое крупнее тебя и гораздо сильнее. Кроме того, тебе нельзя сейчас отвлекаться. Скоро премьера. Нет, запрещаю, – поставила точку Демми, но добавила: – Смотри, я сама туда поеду, если что.
Никуда она не ездила. Десятки других людей втягивались в мелодраму. Толпы любопытных из Гринвич-Виллиджа и Морнингсайд-Хайтса стекались в Белвью – так вашингтонская знать в июне восемьсот шестьдесят первого катила на экипажах к речушке Булл-Ран, чтобы поглазеть на войну, мешая тем самым маневрированию частей северян.
Поскольку наше побратимство с Гумбольдтом прекратилось, закадычным другом его стал бородатый заика Орландо Хаггинс. Он добился, чтобы того выпустили из Белвью. Не прошло и недели, как Гумбольдт сам лег в больницу «Гора Божья Синай». По моему поручению Симкин на неделю вперед оплатил особый уход за ним, но на другой же день Гумбольдт выписался оттуда, вытребовав назад остаток взноса – восемьсот долларов. Значительная часть этой суммы ушла на оплату очередного счета Скаччиа. Гумбольдт предъявил иски к Кэтлин, к Маньяско, к Управлению полиции и к Белвью. Он продолжал угрожать мне, но в суд на меня не подал, выжидал, хотел посмотреть, принесет ли «Фон Тренк» крупные гонорары.
В то время я все еще находился на начальном уровне понимания сути и силы денег. Я не знал, что есть множество людей, людей настойчивых, изобретательных, страстных, для которых очевидная истина состоит в том, что именно они и никто другой должны присвоить ваши денежки. Гумбольдт был убежден, что в мире горы богатств, чужих богатств, на которые он имеет полное суверенное право, поэтому обязан завладеть ими. Однажды он сказал, что ему на роду написано выиграть грандиозный судебный процесс и получить в порядке компенсации миллион долларов.
– С миллионом в кармане я буду свободен и смогу думать только о поэзии.
– Интересно, как это произойдет?
– Меня попытаются обмануть.
– На миллион долларов?
