— Вик, я, конечно, не собираюсь вырубать тебя транквилизатором и увозить с собой против воли. Такой вариант был бы при всем желании невозможен, учитывая, сколько у нашего мистера Лэма прислуги. Допустим, на минуту, что ты останешься. И что же? Признай, что многого ещё не знаешь про этого человека. Готова ли ты к тому, что всю жизнь будешь безвольным существом, полностью зависящим от малознакомого мужчины, не имея даже права голоса и возможности реализовать себя. В кого ты превратишься, Вик? Как же все твои планы, мечты, проекты, твоя энергия и талант? Что станет здесь с тобой через год, два, десять лет? Лорд Мельбурн, мягко говоря, уже не молод, а медицина здесь оставляет желать лучшего. Здесь же умирают от обыкновенной простуды! Я уже не говорю об отсутствии тех благ современного мира, к которым ты привыкла. Ваша любовная горячка скоро сойдёт на нет, и ты увидишь, Вик, что я был прав, только будет слишком поздно. Можешь остаться, но поверь, судьба преподнесла тебе коварный рождественский подарок… Это будет самая большая и непростительная глупость, которую ты совершала в своей жизни.
Ей хотелось крикнуть: «Хватит!», заткнуть уши, убежать, но она не могла этого сделать, понимая, что скрываться от жестокой правды не имеет смысла. Уже не раз за все время, проведенное в Брокет Холле, ей самой приходили на ум тревожные мысли, но она старалась прогнать их как можно скорее. Альберт лишь озвучил то, в чем она так боялась признаться себе самой.
— Я люблю его, Ал… — обреченно произнесла Вик в ответ на его страшную в своей правоте тираду.
Альберт выдержал паузу, решаясь вытащить из рукава последний козырь:
— Вик, это уже не игра, и мне жаль, что однажды я в неё втянулся, а главное — втянул тебя! Любишь? Пусть так… — Альберт подавил горькую усмешку. — Я не хотел спрашивать, но раз уж ты так упорно не желаешь меня слушать… Он уже сделал тебе предложение? Ты уверена, что станешь его женой, а не…
Вопрос повис в воздухе, как и неловкое молчание Альберта, не закончившего последнюю фразу. Еще несколько минут назад, не без малой толики злорадства, он заметил, что на руке его бывшей невесты нет помолвочного кольца, значит, Мельбурн не спешит с решениями, а как всякий мужчина просто пользуется сложившейся ситуацией.
Вик до боли закусила губу, ощущая всем сердцем, как рушится ее уверенность, поддаваясь голосу рассудка. «…Ваша ревность беспочвенна и губительна…выставит в два счета…он был насчёт «нашей сестры» ох, как крут….. миленькая квартирка…..тебе и так пришлось немало выстрадать, Уильям!..» — в памяти возникли случайно услышанные ею обрывки разговоров, собственные недавние душевные терзания и размышления о том, как неуместно ее появление в жизни Уильяма, какие беды это может навлечь на его голову, с каким трудом ей придется продираться через преграду условностей, принципов и запретов, всецело подчинявших себе здешний уклад жизни.
Дрожащая рука Виктории послушно легла в прохладную ладонь Альберта. За окнами уже нетерпеливо фыркали лошади, переступая с ноги на ногу, и с ворчанием кутался в воротник подмерзающий возница.
— Сколько у нас времени? Я должна оставить для него хотя бы записку, — тихо попросила она.
— Конечно. Но не задерживайся, — ободряюще сжав ее пальцы, ответил Альберт. — Я буду ждать тебя в карете.
***-
Скромный, видавший виды наемный экипаж покидал подъездную дорожку Брокет Холла, оставляя позади вытянувшиеся в недоумении лица мисс Эттли и дворецкого, ставших невольными свидетелями поспешных сборов молодой гостьи. Пожилая экономка горько поджала губы, и в осуждающе обреченном жесте покачала головой: «Бедный, бедный лорд Уильям. За какие же прегрешения он несет такой крест?»
Рози потерянно смотрела из окна опустевшей комнаты вслед исчезающей в сумерках карете, и бережно сжимала в руке прощальный подарок мисс Виктории — маленькие диковинные часики, которые так часто видела на ее руке. А потом вдруг не выдержала и разрыдалась, зарывшись лицом в свой безукоризненно-белоснежный фартук.
Путь, который предстояло преодолеть двум пассажирам наемной кареты, предстоял неблизкий. До наступления ночи они должны были вернуться в Лондон и оказаться на пересечении улиц Ватерлоо и Кат, в театре Олд Вик. Именно там, по расчетам Альберта, еще была приоткрыта призрачная завеса времени, и для того, чтобы воспользоваться ею, оставались считанные часы.
Сердце Вик бешено колотилось, руки никак не согревались в теплом меху муфты, а плечи время от времени сотрясала зябкая дрожь. Еще недавно она преодолевала этот путь вместе с Уильямом и грела свои озябшие пальцы в его широких горячих ладонях. Она тут же заставила себя отогнать причиняющие боль воспоминания. Не в ее правилах было поворачивать назад. Решение принято раз и навсегда. Все, что произошло с нею в Рождество, она воскресит в своей памяти позже, когда мосты уже будут сожжены.
