Повесть рассказывает о первых годах Советской власти. Герой повести — подросток, боец Красной Армии в годы гражданской войны. Он сумел проникнуть к белогвардейцам, готовившим антисоветский мятеж, разузнать об их планах и тем самым помог ликвидировать восстание.
Ночь.
Летняя, августовская.
А темень — штыка у винтовки не видно.
В ней растворились и степь, и обрывистый берег, и море — оно угадывается только по случайному всплеску волны.
И безмолвие. Такое, что кажется, будто слегка позванивают звезды в вышине.
У самой кромки воды смутно белеет узкая полоска песка. По ней, едва видимые во мраке, идут в секрет часовой Семен Гвоздев и подчасок Тимофей Недоля. Осторожно ступают пограничники, чуть слышно поскрипывают под их ногами перемолотые прибоем ракушки.
Гвоздев то и дело останавливается, чутко вслушивается в тишину. Он сегодня по-особому собран, осторожен и взволнован — предстоит охранять участок у Бирючьей балки.
Глухое, неспокойное место. Узкая щель оврага рассекает береговой обрыв и тянется далеко-далеко в степь. Крутые склоны балки так заросли дерезой и терновником, что даже в солнечные дни на дне ее сумрачно и сыро. Еще ночь какая-то необычная: даже звезды не рассеивают сгустившейся мглы.
«Тут незаметно пробраться — плевое дело, а там — ищи-свищи», — невесело думает Гвоздев.
Да и было так уже, было. В прошлом году здесь высаживались деникинские лазутчики, и нынче к берегу не раз подходили белогвардейский миноносец и французская канонерская лодка. Каждый раз после их прихода пограничники обнаруживали следы на песке. Пытались прочесывать балку, да что толку-то? За ней — бескрайний степной простор, а там — немецкие колонии. В них кто хочешь может скрыться, мелькают в голове Семена отрывочные мысли.
«Неспокойное место. Тут надо бы крепкий заслон ставить, с пулеметом, — думает Семен. — А приходится идти вдвоем — не хватает людей. Да еще этот, — скосил глаза Гвоздев на едва угадываемую на фоне обрыва фигурку подчаска. — Новичок, первый раз в секрет идет. Парнишка вроде бы ничего и уверяет, что уже побывал в переделках. Только что с него возьмешь? Малец, такого щелчком пришибить можно…»
Семен оглянулся. Обрывистый мыс Карабуш, на котором находится пограничный пост, совсем растаял в темноте. Где-то впереди, у самой балки, должна быть небольшая коса, но и ее сейчас не видно.
— Надо же — такое гиблое место, — недовольно ворчит он. — И этот чертов мыс, и эта дьявольская балка…
Тимофей — южанин, для него эти названия, оставшиеся от турок, ясны: Карабуш — значит Черная голова; Бирючья — Волчья балка. Так он и растолковал Гвоздеву. Хотел еще добавить, что с моря мыс будто бы действительно похож на откинутую назад голову, да Семен неожиданно сердито одернул.
— Ладно уж! Что волчья, что дьявольская — все одно…
Тимофей замолчал и даже дыхание затаил: беспокойство Гвоздева передалось и ему. Тишина — уши ломит, и все же улавливаются ночные шорохи: вот скатился с обрыва сухой комочек земли; с легким шипеньем отхлынула волна; наверху зацвиркал сверчок… Знакомые, привычные звуки.
— Ничего… — Гвоздев двинулся дальше, заскрипел песок под ногами.
Шагнул и Тимофей, да сразу же споткнулся. И раз, и другой.
«Вот недотепа!» — про себя выругался Семен.
И сердитым шепотом:
— Что там у тебя?
— Подошва…
— Что — подошва?
— Оторвалась…
— А раньше куда смотрел?
— Думал, продержится…
— Думал, думал… Голову надо иметь на плечах! Подбил бы загодя…
«Подбить-то к чему?» — недоуменно пожал плечами Недоля, но промолчал: у всех на посту обувь на честном слове держится, красноармейцы обуваются только на дежурство, а днем босиком ходят.
Гвоздев вытащил из кармана обрывок бечевки.
— На, привяжи…
Недоля наскоро замотал.
«В секрете сделаю как следует», — решил он, догоняя товарища.
Зашагали пограничники дальше. Пахнул в лицо ветерок, принес по-осеннему холодноватый аромат степной полыни, чернобыльника и крепкий, как нашатырный спирт, запах выброшенной на берег морской травы. И вроде бы непроницаемую вечернюю мглу развеял — звезды проступили четче, ярче. Все это не только вверху, но и снизу, под ногами, отражалось в густой воде. И от этого море кажется таким же бездонным, как и небо, и Недолю вдруг охватило ощущение, будто он шагает по самому краю пропасти. Даже голова закружилась.
Время от времени море вздыхает: волны — отголоски промчавшегося где-то шторма — с шипением облизывают кромку песка, и омытые раковины начинают сиять, словно выброшенные водою осколки звезд.
Берег отступает, образуя неширокую лощину. Отсюда и начинается Бирючья балка, но ни ее, ни зарослей кустарника на склонах не видно — ночь все затушевала одним цветом.
— Здесь остановимся, — вполголоса сказал Гвоздев. — Если что — на кручу не полезут, а тут встретим…
— После вчерашнего, наверное, не сунутся, — не то возражает, не то думает вслух Недоля.
На все посты сообщили, что прошлой ночью у Чубаевки, под Одессой, пытались высадиться белогвардейцы. Часовой не растерялся: подчаска послал за подкреплением, а сам вступил в бой. Одного убил, двух ранил и одного взял в плен. Остальные скрылись на шаланде в море.
