– Друзья Дороти, – пацан грит. – Мы находим друг друга, – грит он.
– Додики? Так вот что все это значит? Кучка петушков? Морпехи? Матросы? Ты меня, блядь, разыгрываешь, что ли?
– Друзья Дороти, – воет пацан.
– Уже нет. Следственная служба флота. Я тебя привлекаю, пацан. Ты на губу сядешь, а если захочешь оттуда когда-нибудь выйти, то расскажешь мне все, что тебе известно про “Друзей Дороти”. Про всех, с кем ты о них когда-либо беседовал. Мне нужны имена, места, даты.
– Но у меня отход сегодня. Я никогда ничем таким не занимался.
– И больше уже не займешься, – грю я. – Сейчас военное время, пацан, и быть додиком – подсудное дело, за него под трибунал идут. Вы со своими Друзьями Дороти – изменники. Черт, да тебя и расстрелять могут. Возможно, в Канзас свой ты и вернешься, да только в цепях – в Ливенуорт[22].
Грубо вышло, я знаю, но у меня бодун и бесит, что меня за лоха взяли, вот я и пытаюсь пацана напугать, чтоб с ним было проще потом разбираться.
А пацан головой трясти начинает и давай от меня пятиться.
– Моим предкам нельзя говорить. Нельзя папаше моему рас-сказывать. Это его прикончит.
– Об этом все узнают, пацан. Это в газеты попадет, так что лучше тебе сразу все начистоту выкладывать.
И тут он поворачивается да ка-ак припустит бежать.
– Ты куда это собрался, пацан? Да я за тобой целый флот отправить могу. Дезертир. Предательский додик и дезертир.
– Друзья Дороти, – ревет он. И все лицо у него уже – одна большая сопля.
– Да, Друзья блядской Дороти, изменник. Пошли уже, Бёдекер.
А он тут как взвыл:
– Но Друзья Дороти! Друзья же Дороти! – и опять ходу, только теперь – к поручням, и не успел я до него добежать сам, как он перемахнул через перила головой вперед. О воду ударился – как будто пальнули. Аж в Форте-Мейсоне услыхали, спорить готов.
Я вниз гляжу – а он там весь скрученный, как сломанное пугало, плавает мертвый по волнам.
– Я не слыхал истории печальней, – проговорил Майк Салливэн.
– Ага, война есть война. Трудное время.
– Так а вы – в смысле, вы тоже прыгнули за ним следом? – спросил Майк.
– Не, я в Чикаго вернулся. Сердце прихватило в 58-м.
– Тогда почему вы тут?
– Много курил, много свиных сарделек ел – мы ж ни черта в те времена не смыслили.
– Нет, почему вы на мосту?
– Понятия не имею. Наверно, поэтому испанская – деваха и хотела, чтоб я тебе свою историю рассказал. Хочешь, позову ее?
– Возможно, это будет правильно, – ответил Майк. От истории этого духа у него несколько подурнело в голове. Он не мог понять, что это – тошнота или тревога, но ни от того, ни от другого просто так не отмахнешься, если работаешь на мосту.
– Прощевай, маляр, – сказал дух. – И, кстати, дамочке можешь передать, что ничем ты мне не помог. У меня такое чувство, что лишь я тут и разговаривал. Без обид.
– Уебывай уже, ну? – произнес Майк; он хоть и был славным парнем, свои пределы у него имелись, и с этим конкретным духом он был к ним уже близок.
– Дважды меня просить не надо, – ответил тот.
В одно мгновение ока он свернулся в балку, на которой сидел, и рядом с Майком материализовалась Консепсьон – так близко, что могла бы сидеть на одном его страховочном тросе.
– Благодарю вас, – произнесла она. – Мой храбрый рыцарь.
