Аспирант Сергей Величко из тех людей, для которых истина — не пустой звук. Он искал ее повсюду: в религии, в философии, в отношениях с людьми. Но он и предположить не мог, что для этого ему придется отправиться в прошлое, где он встретит друзей своей юности и сам снова станет молодым. Испытание юностью — одно из самых тяжелых для человека. Сможет ли он разгадать загадку: это второй шанс или нечто большее?
Цуриганэ ни
Томаритэ нэмуру
Кото кана!
(Сев на храмовый колокол,
бабочка спит.)
Из японской поэзии
— Итак, в ходе нашего исследования нам удалось обосновать следующее положение: в рамках экзистенциальной парадигмы, идеалистическая и материалистическая модели возникновения сознания у homo sapiens деактуализируются. Единственной верифицируемой теорией необходимо признать теорию отражения, подтверждением которой является детерминированность поведенческих моделей социума и индивида.
Докладчик нажал кнопку пульта, и презентация вернулась к слайду с названием кандидатской диссертации: «Теория отражения в психологии в свете экзистенциальной парадигмы». Ниже более мелким шрифтом было написано: «Аспирант кафедры философии и психологии ТаГУ Величко Сергей Платонович».
Повисла короткая пауза: члены диссовета, сидевшие за составленными в виде буквы П столами, зашевелились, потирая затёкшие ноги и руки.
— Позвольте, коллеги, ознакомить Вас с рецензией на представленную работу, — не поднимаясь из-за стола пробасил мужчина в помятом клетчатом пиджаке. Монотонным голосом он «довел до сведения присутствующих», что «вынесенная на защиту работа, хотя и не устраняет всех противоречий двух философских систем», однако «имеет ряд неоспоримых достоинств, главное из которых — глубокое погружение автора в тему исследования и нетривиальность выводов». В заключение он рекомендовал автору не останавливаться на достигнутом и продолжить работу в избранной им области философской науки.
Выступавшие вслед за научным руководителем оппоненты, серьезных контраргументов не выдвигали, разве что посетовали на через чур вольное обращение автора с научными терминами, что прозвучало как завуалированная похвала.
— Коллеги, — обратилась к присутствующим дама в бежевом брючном костюме с «бубликом» на затылке, — у кого есть вопросы к диссертанту?
— А что? Неплохо, очень даже неплохо… э-э-э…
— Сергей Платонович, — пришла на помощь белому, как лунь, старичку-председателю, дама с бубликом.
— Да, да, конечно… Сергей Платонович! Знаете, мне очень импонирует Ваш стиль, да и…
— Началось, — недовольно буркнул сидевший на другом конце стола лысый толстяк.
Председатель между тем закашлялся и потянулся к непочатым Ессентукам.
— А я согласна с Фомой Лукичем! — воскликнула ярко накрашенная моложавая старушка, похожая на богомола.
— Эта работа стоит того, чтобы о ней узнало научное сообщество!
— «И все прогрессивное человечество», — фыркнул толстяк.
— Да, профессор, — парировала нападение женщина-богомол, — и все прогрессивное человечество! Вы умница, Серж, я всегда говорила: Серёжа Величко далеко пойдет!
Старичок наконец осилил крышку Ессентуков, сделал пару глотков, и, крякнув от удовольствия, продолжил:
— Я это о чем… А! Вы в главе о литературе изволили упомянуть Живаго Дмитрия Сергеевича.
— «Неживаго» уже, — мрачно сострил лысый.
— Живаго — выдающийся философ современности, — не расслышав шутки лысого, продолжил Фома Лукич. — В 1967 году мы с Дмитрием Сергеевичем учились на одном курсе в Ленинградском университете…
— В Санкт-Петербургском, — не унимался толстяк.
— А, что? — запнулся старичок, сбитый с толку.
Видя, что работа совета буксует, секретарь попыталась напомнить присутствующим о цели собрания:
— Коллеги! Чтобы защита состоялась, нужны ваши вопросы. Пожалуйста! Мы не можем продолжить работу, если не будет обсуждения.
— Ну какие могут быть вопросы, милочка! Сам Фома Лукич оценил, давайте уже голосовать.
Секретарь метнула в сторону распоясавшегося лысого испепеляющий взгляд, но нарвавшись на похабную улыбку, покраснела и принялась наводить порядок в бумагах.
— Позвольте один вопрос, — неожиданно прогнусавил мужичок в очках с толстыми линзами, выползая из-за стола, словно червь из земли.
— Прошу, Ипполит Марленович! Кому как не вам. Вы единственный из присутствующих с Гегелем на короткой ноге! — попыталась пошутить секретарша.
Поворошив стопку бумаг, знаток Гегеля поднес страницу печатного текста к самому носу.
— Мне не совсем понятно, что вы имели ввиду, говоря о… «метафизической сущности сознания». Надеюсь вы понимаете, что теория отражения — сугубо научная концепция, и любая метафизика здесь неуместна.
Лысый, глубоко вздохнув, приложил ладонь ко лбу и обреченно посмотрел на бутылку минералки: заседание продолжалось третий час, и бутерброды с красной икрой на сливочном масле, скорее всего, уже превратились в желе.
— Благодарю за вопрос, профессор! — оживился стоявший все это время немым истуканом молодой диссертант. — Несовместимость гегелевской философии с теорией отражения — очевидный факт. Но дело в том, что в онтологии Гегеля бытие и сознание неразделимы. А значит мы вправе интерпретировать эту неразделенность, как зависимость идеальных феноменов от бытия-материи: в начале — бытие, из него — абсолютный дух, из духа — сознание.
