В Бухенвальде я вспомнил о Джулии, когда разговаривал с Ленуаром. Мы беседовали о Лукаче, и я вспоминал Джулию. Воспоминания о Джулии всегда всплывают в тот момент, когда я произношу имя Лукача. Когда я опубликовал свой первый роман «Долгий путь», немолодой уже Лукач прочел его по-немецки, заинтересовался и издал свой комментарий к роману. С тех пор — это было в середине шестидесятых годов — он регулярно направлял ко мне своих студентов и студенток из Будапешта.
Звонок в дверь, на пороге юный незнакомец. Или незнакомка. Я тотчас же узнаю взгляд этих юных незнакомцев, юношей и девушек. Этот ясный, братский взгляд, в котором читается отчаяние. Взгляд с той стороны, с Востока, из Европы, которую мы бросили варварам.
Все они были посланниками Лукача, с ними можно было поговорить — и это могло стать началом настоящей дружбы.
И всегда я вспоминал Джулию, ее руку на моей щеке, ее шепот, то утро.
— Может быть, Бог просто устал, — говорил тем временем Ленуар. — У Него больше нет сил. Он ушел из Истории, или История покинула Его. Его молчание не говорит о Его отсутствии, а служит доказательством Его слабости, Его бессилия…
Мы втроем — Ленуар, Отто и я — укрылись в сортирном бараке. На обратном пути из пятьдесят шестого блока, где остался Морис Хальбвакс, в Большой лагерь нас неожиданно застигла метель.
Отто, последний из нашей троицы, был «фиолетовым треугольником»,
В первый же раз он решительно прервал одного из нас, рассуждавшего о чем-то незначительном.
— Послушайте, — примерно так обратился он к нам, — мы ведь не для того собрались здесь в воскресенье — при том, что все время недосыпаем, мучаемся от голода и страха перед завтрашним днем, — чтобы повторять банальности. Если так, то давайте лучше разойдемся по своим блокам после полуденного гонга, вернемся к своему супу с лапшой и попробуем покемарить несколько лишних часов. Тем более что кто спит, тот обедает…
Последние слова он произнес по-французски, обернувшись к Ленуару, — он не мог знать, что тот из Вены, и к тому же еврей, потому что Ленуар носил красный треугольник с буквой F.
Ленуар отреагировал весьма неожиданно: он протараторил одну за другой несколько поговорок.
— Действительно, кто спит, тот обедает, — выпалил он. — Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить. Лучше синица в руке, чем журавль в небе. Наше счастье — дождь и ненастье.
Мы с изумлением посмотрели на него.
Но Отто, свидетеля Иеговы, не так-то легко было сбить с толку.
— Есть одна тема — только одна! — которая заслуживает того, чтобы пожертвовать ради нее несколькими часами сна!
Ему удалось обратить на себя наше внимание, завладеть беседой.
— Испытание Злом. Это наше самое главное испытание в Бухенвальде… Оно даже важнее испытания смертью, которое может стать решающим…
Так случилось, что одной из последних книг, которые я читал перед арестом, было эссе Канта «Религия в пределах только разума» — в 1943 году оно было только что переведено. Гестапо наверняка обнаружило его в комнате, где я иногда ночевал, в квартире Ирен Россель, в Эпизи, пригороде Жуаньи. Книгу Канта и «Надежду» Мальро.
— Das
Тот посмотрел на меня, явно довольный:
— Ну да, вот именно! Ты был студентом философского факультета?
Его
Но Отто считал, что нельзя ограничиваться лишь Кантом. Он настаивал, что при исследовании радикального Зла нужно также учитывать мнение Шеллинга, его «Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с нею предметов».
— Я нашел в нашей чертовой библиотеке экземпляр этой книги, — добавил он.
Мой собственный экземпляр исчез после разгрома квартиры на улице Бленвиль вместе со всеми остальными книгами. Это был томик, выпущенный издательством «Ридер» в середине двадцатых годов. Перевод с немецкого Жоржа Политцера, предисловие Анри Лефевра.
