– Но он же не мог испариться. – Я взглянула на Томаса, чувствуя, как колотится сердце. – Он вернулся бы…
Что бы ни случилось, как бы серьезно он ни был ранен, он непременно вернулся бы к брату, ведь он знал, что Томасу не выстоять в одиночку. Но правда состояла в том, что он не вернулся, и у этого могла быть только одна причина. Томас этого не говорил, но я читала ответ в его глазах. Скорее всего, Эдвин остался на том пепелище. Что-то пошло не так, как всегда, что-то случилось, и он не смог выбраться.
Перед мысленным взором встало лицо Эдвина, то самое выражение, которое я любила больше всего, с легкой улыбкой и ехидным взглядом. В голове зазвучал его голос, и я представила, что больше никогда не услышу его иначе, как в воспоминаниях.
Я сопротивлялась. Собрав всю свою волю, я подавила рыдания и спросила Томаса о том, как обстоят дела во дворце. Какие потери, какой у него план. Он объяснил мне, но позже я осознала, что не поняла ни слова, а спрашивать заново не стала. Мир вокруг меня перестраивался с чудовищной скоростью, реальность плавилась, и мне никак не удавалось за нее уцепиться.
Томас проводил меня в мою комнату, и когда дверь за ним закрылась, раздавив последний луч света от фонаря, тьма, которая терпеливо поджидала нужного момента, наконец захлестнула меня. Призрак, карауливший за спиной, понял, что пора.
Эдвин погиб.
Я не знала, ни где он умер, ни как, и хуже всего было то, что, когда это произошло, я почти не думала о нем. Теперь меня не оставляла мысль, что, если бы я не была так самонадеянна, если бы написала ему об Умме сразу, он примчался бы ко мне на помощь и все было бы иначе. Не случилось бы тех кошмарных недель в подземелье, мы вернулись бы в замок вместе, чтобы вдвоем встать против наших врагов. И сейчас мы спали бы рядом, дыша друг другом, посмеивались бы над бородой Томаса и немного завидовали их с Рик складной семье. Возможно, решили бы, что и нам пора остепениться…
Но вместо этой теплой картины я видела перед собой пропасть. Я оказалась в пещере намного глубже и темнее той, где обитал клан, и из нее было не выбраться, куда бы я ни шла, что бы ни делала, сколько бы света вокруг ни оказалось. Я не представляла себя без Эдвина, он был моим миром, и вместе с ним для меня погибло все остальное.
Томас отлично справлялся, и я с облегчением сложила с себя обязанности придворной советчицы. Толку от меня теперь все равно было мало, я не понимала слов, которые мне говорят, и больше не видела смысла в том, чтобы сопротивляться происходящему.
Дни я проводила в своей комнате, разбирая записи из путешествий: работа была привычной, но главное – она занимала голову, и какое-то время, пока мысли скользили вслед за текстом, я могла дышать. Я работала с утра и до поздней ночи, пока глаза сами не закрывались.
Эти записи были последним, что еще связывало меня с Эдвином, их мы делали вместе, какие-то он, какие-то я, и во время этой работы я словно немного продолжала его жизнь. В конце концов, я поняла, что просто разобрать их будет недостаточно, из этого должна получиться книга, и я намеревалась сделать ее лучшим трудом из всех, что были созданы до сих пор. Отчасти я осознавала, что то, над чем я работаю, станет опаснейшей вещью в мире. Собранные воедино знания и техники – от сведений о травах до магии жизни – могут стать смертельным оружием в руках невежд, но мне было все равно. Не это ли единственное наследие, достойное его памяти?
Томас давно позаботился о том, чтобы сделать стены крепче и выше, солдат внутри хватало, припасы позволяли не беспокоиться о времени, поэтому ничто не угрожало моей работе, и этого мне было достаточно. Осада меня больше не волновала, и постепенно моя комната стала похожа на башню Эдвина, ее наполняли бумаги, жаровни, грязные емкости и едкие запахи, остающиеся после опытов. Мои соседи умудрились отыскать места в переполненном дворце, лишь бы жить подальше.
Иногда заходила Умма. Она вроде бы обжилась в замке, помогала с дворцовыми делами, даже нашла друзей. По крайней мере, я не замечала, чтобы ей было одиноко без меня: повидаться она приходила, скорее, для успокоения собственной совести.
– Ты тревожишь меня, Одри, – сказала она, когда пришла в очередной раз. Пристроившись на табуретке в углу, она наблюдала за тем, как я испытываю приемы световой магии, выведанные у одной колдуньи с востока. – Ты совсем не выходишь отсюда и выглядишь, уж извини, как помешанная… с каждой неделей все хуже!
Наконец, мне удалось выбить верную искру и направить ее усилием души. Хлопок, вспышка, и в комнате встал призрак оленя. Животное двигалось так, будто находилось где-то в лесу, оно точило рога о кору невидимого дерева.
Я отступила, довольно разглядывая свою работу.
– Это иллюзия? – спросила Умма.
– Нет. Он живой, – ответила я, быстро делая записи. – Но его тело находится очень далеко отсюда.
– И ты можешь увидеть кого угодно?..
