Сейчас кажется, будто б
И теперь, много позже своей смерти, я вижу, что никогда не был счастливей, чем в те часы, что проводил один с горой нечитанных книг, слушая неторопливое тиканье напольных часов и ожидая, когда отец вернется домой.
Я проснулся от череды громких кряков и грохота дверной ручки. Словно в коридор выпустили какую-то раздосадованную обезьяну, и она теперь отчаянно искала выход. Я сел на край кровати и собрался с мыслями. В комнате было темно и приятно прохладно. В окне виднелись звезды, доносился лай собак. Я собрался заговорить, но тут грохот прекратился, и вместо сердитых хмыков послышались удалявшиеся шаги.
Полностью опомнился я, лишь когда шаги возвратились, на сей раз — в сопровождении капризного нытья. Ключ вошел в замок, ручка повернулась, и на пороге возник пришелец.
Я услышал вздох.
Силуэт в дверях церемонно постучал.
— Кто это? — спросил я, щурясь на свет из коридора.
— Дебош.
— Заходите.
Он послушался, включил свет, запер за собой дверь и сказал:
— Я гляжу, вы обжились. — У него с собой был поднос, на нем — тарелка салата, подрагивавший бурый десерт и стакан воды. Он заметил, что я разглядываю еду.
— Это салат с козьим сыром и грецкими орехами, оливками и сушеными помидорами. Очень здоровый — не хочу я выглядеть, как Раздор. — Он показал на десерт. — А это обезжиренный крем-карамель. Мор спер остатки рисового пудинга. Хотите че-нить?
Я покачал головой. Он поставил поднос на стол, развернул стул, уселся и сделал долгий глоток из стакана.
— Вы не очень-то разговорчивый, да?
— Разучился.
Он хмыкнул с пониманием.
— Трудно выходить из гроба.
Он ел шумно и очень быстро, закидывая пищу в рот, словно с завтрака ни к чему не притрагивался. Когда исчез последний тряский кусочек десерта, он оплыл на стуле, огладил живот по кругу и громко рыгнул.
— Ну что, — начал он. Я подождал продолжения. Он же встал, дошел до кресла, крутнулся и плюхнулся в него. Перевел кресло в лежачее положение и принялся выковыривать пищу из передних зубов.
— Что — «ну что»?
— Ну что… как сегодня работа?
Я вновь стоял на вершине колокольни, смотрел вниз на разбитое женское тело. Вообразил, как Смерть столкнул ее, увидел, как она летит к земле. На краткое, достославное мгновение она была изящна, словно хищная птица в нырке, а затем ударилась о мостовую. От этой мысли меня замутило.
— Нормально.
— Ага. — Он облизал языком внешнюю сторону десен. — Вы на типовом договоре, да? — Я кивнул. — То есть… Справляйся или выметайся?
— Если я не справлюсь, — сказал я осторожно, — мне предстоит выбрать одну из смертей, которым стану свидетелем на этой неделе.
Никакого намерения прыгать с высокого здания в воскресенье вечером у меня не было. Самоубийство в списке почтенных смертей в сообществе покойников находилось слишком низко и потому не претендовало на первенство моего выбора. Кроме того, я не мог понять, что оно
— А исходное прекращение у вас какое было?
— Я не помню.
Он рассмеялся.
— Я о своем помню
Дебош закончил ковыряться в зубах и забрался на верхнюю койку. Я снял ботинки и пиджак и вернулся на нижнюю. Несколько минут мы молчали, а затем он свесился сверху и сказал:
— Вам кто-нибудь объяснил, зачем вы здесь?
— Нет.
— А про Ада рассказали?
Я покачал головой.
— Никто ничего не упоминал о помощнике?
— Да не то чтобы.
— Как обычно.
Он глянул в стену с отвращением на лице, после чего убрался из виду. По коридору из комнаты напротив донеслись аккорды Моцартова «Реквиема»[8]. Я был вымотан, растерян и не в ладах с новым окружением — куда охотнее отвернулся бы и уснул, — но один вопрос не давал мне покоя.
— Кто такой Ад? — спросил я.
Проснулся я счастливым.
Необычно. Счастье в гробу ни к чему, равно как и отчаяние. Порывы чувств в целом не очень задевают покойников, поскольку они не способны переживать ничего со сколь-нибудь заметной силой. Спросите у покойника, что он чувствует, и он, скорее всего, ответит:
— В каком смысле?
